Моголь и Мёртвые души 4 глава

Глава 4. Яд для цветочных горшков

Дом, в который они приехали, был самым обычным: пятиэтажная хрущёвка, цвета выцветшей охры. Но ещё на подходе к подъезду Псидак забеспокоился. Он не скулил и не светился тревожно. Нет. Он чихал. Тихо, жалобно, будто воздух вокруг был наполнен невидимой пыльцой какой-то ядовитой, метафизической плесени.

Квартира старухи Шепокляк находилась на первом этаже. Из-за двери не доносилось ни звука, но на табличке «Щепокляк Н.А.» кто-то наклеил стикер в виде ухмыляющегося смайлика. Моголь постучал.

Дверь открылась не сразу. Сначала в щель блеснул нацеленная в глаз дверная цепочка, потом раздался скрипучий голос: «Кто? Соцопрос? Не участвую! Счетчики не менять! В долг не даю!»
– Я не из соцопроса, Надежда Анатольевна, – сказал Моголь, наклоняясь к щели. – Я по поводу вашего последнего поста. Про «новую заразу в 3-ем подъезде».

Цепочка упала с тихим лязгом.

Внутри квартира была не просто захламлена – она была мумифицирована. На полках пылились сервизы с розами, на стенах висели ковры с оленями, на телевизоре лежала салфетка, расшитая гладью. И повсюду, абсолютно повсюду, стояли, висели, лежали фарфоровые и пластмассовые крыски. Большие и маленькие, смешные и жутковатые. Их стеклянные глаза следили за гостями со всех полок. Это была армия Лариски.

Сама старуха Шепокляк оказалась маленькой, сухонькой женщиной в стёганом домашнем халате и бигуди, укрытых ярким платочком. Лицо её было бы милым, если бы не глаза – острые, быстрые, как у самой настоящей крысы, и тонкие, поджатые губы, на которых застыла гримаса вечного недовольства.

– А, вы тот самый «правдоруб» из местной группы? – проскрипела она, пытливо оглядывая Моголя. – Я вам пишу, а вы мне не отвечаете! Сапоги мои выбросили, уроды из ЖЭКа, я же фотки выкладывала! Садитесь, только на покрывало, я его стирала!

Моголь сел на краешек кресла, накрытого кружевной салфеткой. Псидак, всё так же чихая, осторожно вылез из-за пазухи и уселся на колени. Его свет, обычно струящийся, стал каким-то мутным, рассеянным, будто его пытались заволочить грязноватой марлей.

– Миленький какой, – тут же сказала Шепокляк, и в её голосе прозвучала фальшивая, сиропная сладость. – У меня тут для зверушек всегда есть гостинец. – Она шаркнула к буфету и достала печенье в форме косточки, явно пролежавшее там с прошлого десятилетия. – На, полакомься.

Псидак, вместо того чтобы потянуться к угощению, жалобно пискнул и спрятал мордочку в лапки.

– Не хочет, – вздохнула старуха, но в её взгляде мелькнуло удовлетворение. – Ну и не надо. Значит, избалованный. А я вам сейчас покажу, что они со мной творят! – Она лихорадочно схватила планшет, экран которого был в жирных пятнах от пальцев. – Смотрите! Это они мне под дверь мусор подкинули! (На фото был один окурок). Это они ночью топают, нарочно! (Запись с шумомера, показывающая норму). А это… ой, это я вам в личку сброшу, тут такое! Соседка из 33-й квартиры, молодая ещё, а уже… – она понизила голос до зловещего шёпота, – по пятницам разные мужчины. Я каждого в лицо запоминаю. Для отчёта.

И она понеслась. Поток жалоб, сплетен, домыслов, мелких пакостей (подсыпать соли в цветочный горшок соседке на лестничной клетке, написать анонимку на молодую семью с ребёнком, «шумящим нарочно»), приправленных лицемерными вздохами «ах, какое время пошло, люди испортились». Её душа, понял Моголь, была подобна её квартире: замурованная в прошлом, заставленная ненужным хламом обид, и кишащая мелкими, ядовитыми существами зависти и злобы. Она не была пуста. Она была инфицирована. И инфекция эта была заразной в пределах её Wi-Fi сети.

– Вы такой внимательный, – вдруг слащаво сказала Шепокляк, прервав свой монолог. – Мне бы такого помощника. Вот этого вашего… хомячка. Он такой чуткий. Чует, наверное, нехороших людей? Мы бы с ним вместе по району ходили, всех бы вычисляли! Он мордочкой ткнёт – а я уже пост напишу! Правду бы людям открывали!

Идея была настолько чудовищной в своей бытовой гнусности, что у Моголя похолодели пальцы. Эта женщина хотела превратить Псидака в инструмент для своей токсичной «правды».

– Он не орудие слежки, Надежда Анатольевна, – ледяно сказал Моголь. – Он чувствует боль. А вы… вы её культивируете. В себе и вокруг. Вы не мёртвая душа. Вы – душа-грибница. Вы питаетесь тлением чужих жизней и размножаете споры зла.

Шепокляк отпрянула, как ужаленная. Вся её слащавая маска исчезла, обнажив злобное, сморщенное лицо.
– Ах так! – зашипела она. – Значит, ты с ними заодно! С этими хамами, развратниками, вредителями! Лариска! – крикнула она, и словно в ответ, где-то за шифоньером, послышался сухой, механический смешок – возможно, игрушка, а возможно, что-то иное. – Вон из моего дома! И чтобы я вас больше не видела! А то я про вас такое в инет выложу, что вас все соседи узнают! Шпионы вы, вот кто!

Моголь встал, осторожно беря на руки Псидака, который теперь светился тускло и неровно, будто его энергия отравлена. В блокноте он записал: «Объект: Старуха Шепокляк. Диагноз: Хроническая токсикомания души. Питается resentment и распространяет moral rot. Душа представляет собой рассадник мелкого, бытового зла с радиусом поражения до одного подъезда. Опасна не силой, а незаметностью и устойчивостью яда. Реакция Псидака: класс 7, аллергическая/интоксикация.»

– Живите с вашими крысками, Надежда Анатольевна, – тихо сказал он на прощание. – И помните: то, что вы сеете в чужих цветочных горшках, однажды прорастёт в вашей собственной душе буйным, ядовитым чертополохом.

Он вышел под холодный, но чистый ветер. Псидак, оказавшись на улице, сделал несколько глубоких, судорожных вдохов, и его свет начал понемногу проясняться, вытесняя заразу домашней, затхлой злобы.

– Всё хуже и хуже, дружок, – прошептал Моголь, прижимая его к себе. – Они уже не просто пусты. Они заразны. И каждый хочет тебя использовать. Но остался последний… самый страшный, пожалуй. Тот, кто не ест, не манипулирует и не травит по-мелкому. Тот, кто верит. Слепо, фанатично и зло. Баба Йожа. Её бункер ждёт. Нам нужно набраться сил.

Он посмотрел на тёмные окна хрущёвки. В одном из них, за тюлевой занавеской, угадывалась неподвижная тень старухи, прижавшая к стеклу лицо и планшет, чтобы сделать фото на память. Для очередного поста о врагах народа.

Конец главы 4