Рассказ неизвестного

Я сотворен для ада. Верьте. Потертостью надменных бургундских камзолов блещет кожа. Нервы – швейцары восприятий – мерцают синим ужасом, будто пузыри мятежного кофе. Идеален для утонченных мук. Черным утром во сне явился Ильич, румяный, как горячий воск, прокаркав: «Мы, батенька, пойдем сухим путем». Знак, знак. Кто из сущностей насылает предпробужденческие фантазмы? Головы, подобные свинцовым монгольферам, до непристойности колоссальные, истуканами моаи высятся на полу в комнатах, рисованных в аскетичной манере, служа потусторонним задником для застывших мизансцен пламенного отчаяния, остервенелых комплотов, фатального познания. Так кто же? Но – к делу. Пальцами, благослови меня, пальцами, ведь в их подушечках, как говорит ибн Табия, обитает часть души. Как славно, что у тебя нет этих мяукающе-мертвенных интонаций современных актрисок, и голос твой чист и прям. Возможно, карликовые божества расплодились накануне в намокшем электричеством мехе покрывала, а когда я сдернул его с кровати, перевернув поднос, где дремали кувшин с вином и блюдо, они полопались в полутьме Эльмовыми вспышками. Итак, светлые сумерки, и я еду, нежно пластая на кварталы белый торт зимнего города (я предпочитаю движение по катетам и презираю плебейскую гипотенузу), слегка оцепеневший глаз ощупывает по очереди концертный рояль университета, зеркальные потроха магазинов, крысиные морды контор. Полумесяц, неподвижно плывущий по цоколю ясного небосвода, до визга наточен, и ланшафт пропитывается розовым маслом. Потом темнеет, и я, в чоботах и в бенедиктинском капюшоне, в ленноновскими очочках, иду по потрескивающему, как костер, снегу. Вверху Юпитер дает бенефис в своем мускатно-сандаловом стиле, и мои кости звенят на морозе. Не уверен, достаточно ли я намешал планет? Отпираю дверь подвала мерзлым ключом, я жил раньше в этой заскорузлой и бледной хрущевке, вы небось не знали, что порой я тайно возвращаюсь сюда? Ложусь на сетку железной кровати. Рядом стоит печь с философским яйцом. В голове – тепло и ватно. Грязная капля Сатурна соскальзывает в бочку. Эти древние силы. Исида, моя заступница, что мне делать, когда вот-вот схлопнутся вселенские сферы, и слепящее гиперураническое схлестнется с Эребом? Но пока мир, точно склеенная золотыми швами кинцуги японская плошка, еще соблазнителен хрупкой изысканностью. Был ли я негодным писателем? У меня нет преимуществ смерти. Огонь набухает. В мозгу – расплавление, бред полусна, хаос. Я вруг отчетливо осознал, что хаос – отнюдь не тьма, он чудовищно ярок. Вываливаясь из лодки, я смутно слышу крик Тиаго: «Капитан, проснитесь!», вижу по-античному чеканный профиль проводника-ацтека, восседающего на желтом песке с трубкой во рту. Мои люди, коротко и озабоченно переговариваясь, перетаскивают запасы – бурдюки с водой и вяленое мясо – на пустынный берег. Путь до земли Тхамн неблизок. Говорят, ее обитатели не ходят, а словно парят в воздухе, не касаясь почвы кончиками стоп. Потом всё возвращается в кокон, и я открываю веки. На облезлом стуле – оливковые перчатки, отчего-то вывернутые наизнанку. Потолок и стены подвала текут лиловыми пятнами, череп раскалывается от пульсирующей мигрени...

Автор картины – Светлана Стафиевская.