Моголь и Мёртвые души 5 глава

Глава 5. Избушка, которая не поворачивается

Дорога к бункеру Бабы Йожи напоминала путь в никуда. Они ехали на попутных машинах, потом шли пешком через чахлый, больной лес, где на деревьях висели не ленточки, а колючая проволока и таблички «Стой! Запретная зона! Посторонним В.!». Воздух пах не хвоей, а жжёной резиной и страхом.

Сама «избушка» оказалась громадным бетонным бункером, замаскированным под обычный, но чрезмерно крепкий сруб. Вместо курьих ножек у него были гидравлические опоры, и следы от их перемещения бороздили землю вокруг, как когти гигантского зверя. Вместо трубы — спутниковая тарелка и несколько устрашающих антенн. На заборе с колючкой висели плакаты с архаичными, но злобными лозунгами: «Чистота души — чистота земли!», «Враг не дремлет, а мы?», «Всё своё ношу с собой, чужого не надо, а своё отберу!».

Псидак не чихал, не плакал и не мерцал. Он замер. Сидя на плече Моголя, он превратился в маленькую, тёплую статую, и лишь едва заметная дрожь выдавала в нём жизнь. Здесь не было пустоты, заразы или поглощения. Здесь было нечто монолитное, тяжёлое, давящее. Как будто сама реальность вокруг сжималась в кулак идеологического безумия.

Дверь, обитая сталью и дерматином, открылась сама, прежде чем Моголь успел поднять руку. Из темноты пахнуло сухим теплом печки, ладаном и порохом.

– Заходи, путник, – раздался голос. Он был не скрипучим, как у Шепокляк, а низким, властным и на удивление моложавым. – Раз уж добрался, значит, судьба.

Внутри бункер представлял собой гибрид часовни, командного центра и мужицкой избы. На стенах — иконы соседствовали с портретами исторических тиранов и картами «исконных земель». На столах — ноутбуки с мигающими экранами чатов и рации, а рядом — самовар и пучки сушёных трав. И повсюду — кости. Не человеческие, но всё же. Лосиные рога, медвежьи черепа, волчьи клыки.

Баба Йожа сидела в кресле, похожем на трон, вырезанный из цельного корня. Ей на вид можно было дать и сорок, и семьдесят — время, казалось, споткнулось о её железную волю. Волосы, заплетённые в тугую, седую косу, были обвиты вокруг шеи, как удав. Лицо — жёсткое, скуластое, с горящими фанатичным огнём глазами. Она была одета в нелепый, но пугающий гибрид: кожанка поверх камуфляжа, на ногах — валенки с галошами.

– Моголь, – сказала она, не спрашивая. – Собиратель. Диагност. Блудное дитя растленного века. Я знаю о тебе всё. Ты уже побывал у предателей и ублюдков. У обжоры, продавшего близких за колбасу. У либераста, растлившего души людей. У старой карги, отравляющей колодец соседской сплетней. И у вырожденца в зелёном пиджаке, который забыл, что такое долг.

Она говорила не злобно, а с холодной, беспощадной уверенностью. Она не сомневалась ни в одном своём слове. Её картина мира была законченной, полированной и абсолютно непроницаемой.

– Вы следили, – констатировал Моголь, чувствуя, как под этим взглядом его собственные сомнения и меланхолия начинают казаться слабостью, почти преступлением.

– Я вижу, – поправила она. – Я вижу сквозь ложь. И я вижу, что ты привёл с собой самое опасное. – Её взгляд, точно прицел, навёлся на Псидака. – Беса. Духа растления. Иноземную нечисть, которая чует «пустоту». Нет в наших душах пустоты, мальчик! Есть лишь сила духа или слабость! А то, что ты называешь пустотой, — это дыры, пробитые такими вот бесятами! Он высасывает из людей веру, традицию, волю! Он — вампир духа!

Это было настолько неожиданно, так радикально переворачивало с ног на голову саму суть Псидака, что у Моголя перехватило дыхание. В её системе координат чистая эмпатия, чувствительность к боли — и было абсолютным злом.

– Он не вредит, – тихо, но чётко сказал Моголь. – Он лишь показывает.

– Показывает слабость! – громыхнула Йожа, ударив кулаком по ручке кресла. – И этим убивает! Он даёт человеку оправдание: «Ах, я пуст, ах, я болен, значит, я не виноват, можно ничего не делать!» Это оружие массового поражения воли! Его нужно уничтожить. Очистить огнём.

Она не стала медлить. Её рука, сильная, как у лесоруба, потянулась к железной печке, где уже лежал раскалённый докрасна металлический прут — кочерга, конец которой был выкован в виде двустороннего топорика-лабриса.

– Я очищу его, а тебя, парень, перевоспитаю, – сказала она, поднимаясь. – У меня тут есть подземная келья. Для исправления заблудших. Год-другой чтения правильных книг, физического труда и мысли о вечном — и из тебя получится настоящий человек.

Это была не угроза. Это был план. Ужасающий в своей рациональной безумности. Моголь отступил на шаг, прижимая к себе окаменевшего Псидака. Бежать было некуда — дверь захлопнулась автоматически. В голове пронеслись образы предыдущих встреч: апатия Гены, ненасытность Огро, цинизм Гарабато, токсичность Шепокляк. Все они были уродливы, но в них оставались щели для сомнения, для слабости. Здесь, в этом бункере, сомнений не было. Здесь царила абсолютная, тотальная уверенность, не оставляющая места ничему живому.

– Ваша душа, Баба Йожа, – заговорил Моголь, отступая к стене и лихорадочно ища глазами хоть какую-то возможность, – не пуста. Она… забетонирована. Вы залили её железобетоном своей правды так, что там не осталось ни единой трещинки для чужой боли, для сомнения, для простого человеческого сострадания. Вы не мёртвая душа. Вы — душа-крепость. И вы обречены вечно защищать свои стены от несуществующих врагов, потому что иначе эта крепость рухнет и погребёт вас под обломками.

На секунду в глазах Йожи мелькнуло что-то. Не сомнение. Ярость. Его слова попали в цель, потому что были правдой.
– Молчи! – проревела она, делая шаг вперёд с раскалённой кочергой. – Твои слова — яд! Твой зверёк — чума! Я сделаю миру одолжение!

В этот момент Псидак взорвался светом.

Это был не тот мягкий, грустный свет, что был у него раньше. Это был ослепительный, яростный, болевой всплеск. Свет, в котором кричала вся незащищённость, вся хрупкость, вся чистая, незамутнённая боль живого существа перед лицом абсолютной, бесчеловечной тирании. Луч ударил прямо в глаза Йоже.

Она вскрикнула — не от боли, а от осквернения. Ей в святая святых, в её несокрушимую реальность, ворвалось нечто невыносимо настоящее, что не вписывалось ни в один её трактат. Она на мгновение зажмурилась, отшатнулась.

И этого мгновения хватило.

Моголь, ослеплённый вспышкой своего друга, нащупал на стене то, что заметил краем глаза — старый, чугунный выключатель «аварийного сброса», возможно, для генератора. Он изо всех сил дёрнул его вниз.

Раздался оглушительный грохот, и бункер погрузился в темноту, нарушаемую лишь аварийными красными лампочками и ослепительным, постепенно затухающим свечением Псидака. Завыли сирены, щёлкнули автоматические замки.

– Вперёд! – крикнул Моголь себе под нос и бросился к двери, которая теперь, лишённая питания, была просто куском металла. Он налег на неё плечом, и с скрипом она поддалась, открыв проход в холодные сумерки.

Они выбежали, спотыкаясь, в лес. Сзади, в бункере, раздавался яростный, нечеловеческий рёв Бабы Йожи: «Вернусь! Найду! Очищу эту землю от скверны!»

Они бежали, не разбирая дороги, пока не рухнули в промёрзлую канаву, далеко от того места. Псидак, истощённый, тускло светился у Моголя на груди, как угасающий уголёк.

Моголь, задыхаясь, открыл блокнот. Рука дрожала. Он вывел: «Объект: Баба Йожа. Диагноз: Тотальная идеологическая петрификация. Душа заменена догматическим щитом. Не способна к рефлексии, состраданию или диалогу. Опасность максимального класса — фанатик с волей к уничтожению иного. Реакция Псидака: класс 15, экзистенциальный крик/акт самозащиты. Крайне опасна. Избегать.»

Он закрыл блокнот и посмотрел на небо, где зажигались первые, холодные звёзды. Потом на своего маленького, измученного друга.

– Всё, – прошептал он. – Коллекция завершена. Пять мёртвых душ. Пять видов духовной смерти. И все они… в одном мире. Все они — части одной картины.

Псидак слабо пискнул.

– Что же нам делать со всем этим, дружок? – спросил Моголь у звёзд, у леса, у своего зверька. – Мы собрали этот ужас. Задокументировали. И что теперь? Нести это знание дальше? Или… может быть, само это путешествие и было ответом?

Он поднялся, отряхнулся. В кармане лежал билет на поезд, уносящий в неизвестном направлении. Он погладил Псидака по головке.

– Может быть, дело не в них, – тихо сказал он. – А в том, что мы прошли через это и остались живы. Остались… вместе. И пока ты светишься, а я вижу этот свет, значит, не всё потеряно. Значит, есть ради чего продолжать путь.

Они пошли по дороге, оставляя позади лес, бункер и рёв ярости, терявшийся в ветре. Впереди были бескрайние, тёмные поля, усеянные точками одиноких огней — другими душами, мёртвыми и живыми. А у Моголя в руках теплился маленький, хрупкий, но непогасший огонёк. И этого, в каком-то странном смысле, было достаточно.