Илько, Данилы посаднича отрок

Сын посадничий Илия рыскаше по земли, незнаемъ, аки соколъ светлый. Добро бы, да неспокойно бе поле сие въ годину ту злую.

Стреляше Илия птицы, и внезапу услыша гулъ степный — яко зовъ дальний, грозный. Неспокойна бо бе степь, люта велми: гудела, земля тряслася, словно въ гневе великомъ.

И се — услыша Илия явствен; конский топотъ, громкий и ближникъ. Узревъ же, разум; сердцемъ: то конь его верный — Кочь!

Спешить бо Кочь къ нему во весь опоръ, а вследъ за нимъ погани скачутъ, арканъ свои готовяще, яко змеи лютые.

«Кочь! Брате!» — возопи Илия гласомъ громкимъ, друга вернаго дождався. Въ гриву вцепися изо всехъ силъ, на коня возгребеся быстро, пусти стрелу во степняка ближняго — и паде той бездыханенъ.

Возвыли погани злобою, засвисташа стрелы остроперые, полетеша аркані, яко змии плетущиися. Уклонися Илия отъ аркана ловкаго, отъ стрелъ вострыхъ укрыся, яко листъ отъ ветра, да пустися въ наездъ лихъ, отчаянныи.

Но степняци не унимахуся, не отступаху, и гнаша по немъ съ воплемъ ужаснымъ, яко псы голодные.

«Поезжай, коче! — умоляше Илия коня вернаго гласомъ трепетнымъ. — Поезжай, брате! Поезжай, родимый! Спаси ны отъ погибели!»

Конь бо верный его, аки бы слыша гласъ хозяйскій, не то взвылъ, не то захрапелъ грозно и ринулся вперёдъ, грудью воздухъ рассекая, аки мечомъ острымъ.

Илья же, въ гриву вцепившись крепко, узреша; вдали стены посадскіе, людишекъ бегущихъ въ страхе, матушку свою съ топоромъ въ рукахъ, отца же въ кольчуге блестящей. Окрестъ же гуделъ колоколъ набатный, громко, настойчиво, призывая всякаго мужа на защиту земли русскія…

И узреша Илья отца съ матерью, бежащихъ къ нему съ плачемъ, но тутъ — прилетела стрела степная, злая, и паде верный Кочь, захрапевъ изъ последнихъ силъ, аки левъ побеждённый.

Гуделъ набатъ.
Кричали люди.
Звенела степь.