Любаша. Часть 4

ЧАСТЬ 4. ПРЕДЕЛ

Во второй половине дня пришёл Василий — без обычного лоска, с короткой щетиной, из-за которой его лицо выглядело неопрятным. Он принёс сменное бельё, средства гигиены и несколько яблок.

У Наташи округлились глаза. Она бросила вопросительный взгляд на Любу:
— Твой, что ли? А оброс-то как...
Люба притворилась, что не поняла.
— Всем здрасьте, — поздоровался Василий и без лишних церемоний обратился к Наташе: — Может, прогуляешься малость? Мне бы с супругой потолковать.
Наташа молча вышла.

Василий поставил стул поближе к кровати, мягко взял Любу за руку. Он прятал глаза.
— Любань... ты это... прости меня. Не в себе я был. Сам себя за тот вечер ненавижу... Даже не знаю, что на меня нашло.

Люба молчала. Внутри ничего не торкнуло. Наверное, с той неродившейся маленькой жизнью умерла и часть её, поставив крест на прошлом. На руку упала слеза. Василий громко  шмыгнул носом, сдерживая минутную слабость. Ей стало неприятно, но душа не могла не откликнуться на эту искренность.
— Вась, не кори себя. Я не сержусь.
Он быстро и крепко обнял её. Люба почувствовала запах пота и папирос, щедро сдобренный «Шипром», и изо всех сил  задерживала дыхание, чтобы не отравиться. Щетина колола кожу. Ей вдруг вспомнился блеск очков доктора Петухова и освежающий аромат его дорогого парфюма. На этом фоне муж выглядел ещё проигрышнее.

— Ну как, помирились? — едва Василий вышел, влетела Наташа. Любе показалось, что та стояла прямо за дверью.
— Помирились, — глухо ответила Люба. Ей не хотелось говорить.
Но Наташу было не остановить:
— А я бы на твоём месте не простила этого подонка! Так избить тебя... Это мерзость! Да его за это расстрелять мало!
Люба притворилась, что уснула.

Через час пришёл участковый Ракитин. Смущённо крякнул:
— Ну что будем делать, Любовь Николаевна? Писать заявление на супружника или уже помирились?
Люба равнодушно смотрела на этого обрюзгшего мужчину с начинающейся алопецией на макушке и вспоминала, как несколько месяцев назад он, взволнованный и вспотевший, принёс ей свою собаку Жульку, в которую мёртвой хваткой вцепился клещ. Как тепло он благодарил её тогда...

— Любовь Николаевна, — негромко продолжал участковый. — У вас есть полное право наказать супруга, только... имейте в виду: в 99% случаев у нас в совхозе семейные скандалы заканчиваются горячими примирениями, после которых через девять месяцев приходят за новыми свидетельствами о рождении.
— Я не буду ничего писать, не переживайте, — отрезала Люба.

Полгода она не боролась с болезнью, а плыла по течению.
Из-за курсов химиотерапии  лишилась волос и теперь постоянно ходила в косынке. Лицо стало прозрачным, в уголках глаз пролегли сеточки, а лоб прорезали две глубокие морщины. Движения стали заторможенными. Кухонный нож, которым она чистила картошку, казался равносильным по весу топору.

В первые две недели Василий был внимателен, но его раскаяния не хватило надолго: он устал быть мучеником. Об этом он заявил Любе в лоб и пошёл ночевать к Верочке, секретарше из автобазы. Потом стал называть Любашу старухой и «лысой головёшкой».

Как-то, ещё после первой выписки Любы из больницы, приехал отец. Василия дома не было. Отец намеревался жёстко, по-мужски, поговорить с зятем, но Люба воспротивилась. Отказалась она и вернуться в родительский дом.
— Ну, Любка, случись что — на нас не пеняй! — в сердцах крикнул тогда отец. — Ты со своим упрямством и мягкотелостью вряд ли хорошо кончишь. Я тебя предупреждаю!
— Мне всё равно, — безучастно отвернулась она.

Мама с сестрёнкой навещали Любу редко. Они оправдывали себя тем, что им не хочется лишний раз пересекаться с зятем, но Люба чувствовала: им просто страшно и неуютно рядом с её болезнью. Подруги, раньше часто  залетавшие на чай, теперь лишь звонили  раз в неделю, отделываясь дежурными фразами. Она осталась одна  — запертой в четырёх стенах своего медленного угасания.

В тот осенний день Люба включила Шопена и протирала пыль. Она не услышала, как вошёл Василий.
— Старухе сегодня, видно, полегче... — раздалось за спиной.
Он грубо схватил её за талию, взглянул хищно:
— Сегодня ты, наконец, отдашь мне свой долг.
— Вась... мне нельзя. Ты же знаешь, врачи запретили.
— Тебе много чего наплели, но ты всё равно делаешь. И вон, до сих пор на своих двоих ходишь...
— Вась... не надо, пожалуйста... — Люба попыталась оттолкнуть его, но руки были словно ватные.
Муж бросил её на диван и задрал платье.

Целую неделю она бессильно, презирая его и себя, терпела насилие.
А потом Василий исчез. Переехал к Верочке.