Моголь и Мёртвые души конец 6 глава

Эпилог. Искра

Они ехали обратно, или вперёд — Моголь уже и сам не понимал. Поезд мерно стучал колёсами, увозя их прочь от леса, бункера и памяти о яростном рёве. Псидак спал, завёрнутый в плащ, его свет теперь был ровным и тёплым, как дыхание спящего котёнка. Но что-то в его сне было беспокойным — он вздрагивал, будто отголоски пяти встреч ещё бились в нём, как отражённые крики в колодце.

Моголь смотрел в окно. За ним проплывали бесконечные версты : деревеньки, где в окнах горели жёлтые квадраты жизни; чёрные леса; промзоны, чадящие в сумерках. И в каждом этом месте, думал он, наверняка есть своя мёртвая душа. Свой Огро, своя Шепокляк. Их коллекция — не уникальна. Это диагноз эпохи.

Он чувствовал тяжёлую, свинцовую усталость. Зачем он это делал? Чтобы убедиться, что мир болен? Он и так это знал. Чёрный блокнот лежал в сумке, словно грея бок своим ядовитым знанием.

Поезд замедлял ход у крошечной, почти забытой станции с названием «Прилуки» или «Подсолнечное» — табличку почти смыло дождями. Моголь решил выйти, подышать воздухом, не пахнущим железом и страхом. Псидак проснулся и устроился у него на плече.

Это была не деревня даже, а несколько домов у полотна. Сумерки были синими и тихими. И тут Псидак вздрогнул. Но не так, как прежде. Он вытянул шею, его уши насторожились, а тельце начало излучать иной свет. Не тревожный, не печальный, не яростный. Это был чистый, золотистый, почти радостный поток мягкого сияния. Он тихо заурчал, как крошечный моторчик.

Моголь остановился, поражённый. Он не видел такого никогда. Псидак спрыгнул с плеча и побежал вперёд, к покосившемуся дому с палисадником, где даже осенью алели последние георгины.

У калитки, на лавочке, сидел старик. Очень старый. Лицо его было похоже на высохшую кору яблони, руки, лежавшие на коленях, — на переплетение корней. Он чистил грибы — маленькие, маслянистые лисички, аккуратно складывая шляпки в лукошко. Он что-то тихо напевал себе под нос — не частушку, а старинный, забытый напев.

Псидак подбежал к самым его валенкам, сел и, задрав мордочку, смотрел на старика. Его свет лился на старые руки, на грибы, на землю, будто пытался всё это обнять.

Старик поднял глаза. Глаза были очень светлыми, цвета неба после дождя, и глубокими. В них не было ни злобы, ни страха, ни тупого равнодушия. В них было спокойное присутствие. Он увидел Псидака, и его лицо расплылось в улыбке, от которой все морщины разошлись лучиками.

– Ого, – тихо сказал старик голосом, похожим на шелест листьев. – Кто к нам пожаловал? Инопланетянин, что ли? Или лесной дух? Красивый очень.

Он медленно протянул руку, не чтобы схватить, а как дар. Псидак, не раздумывая, ткнулся мордочкой в его ладонь и замурлыкал громче. Его свет заиграл переливами, как солнечный зайчик на воде.

Моголь подошёл ближе, не зная, что сказать.
– Он… он не опасен, – пробормотал он.

– Вижу, что не опасен, – сказал старик, глядя то на Моголя, то на зверька. – Он счастливый. Редкое дело. А ты, парень, похож на того, кто носитель горячего уголька по миру ходит. Сам обжигаешься, и другим жарко. Садись, отдохни.

Моголь сел на край лавочки. Он чувствовал странное ощущение — будто тяжёлый груз с его плеч начал понемногу сползать. Воздух здесь пах дымком, грибами, прелой листвой — простыми, настоящими вещами. И тишина была не давящей, а наполненной. В ней слышалось пение вечерних птиц, далёкий лай собаки, тихий напев старика.

– Вы давно тут живёте? – спросил Моголь, не зная, с чего начать.

– Всю жизнь. Родился тут, и помру. Видел много. И войну видел, и голод, и пустые обещания, и вот эту новую суету… – Он махнул рукой в сторону железной дороги. – Всё проходит. А земля — остаётся. Грибы — растут. Река — течёт. И небо — оно всегда над головой. Всё просто.

Он говорил без пафоса, без желания учить. Он просто констатировал факты своего мира. Его душа… Моголь смотрел на него и чувствовал через Псидака. Там не было пустоты. Не было и грандиозной, выстраданной мудрости. Там было принятие. Глубокое, спокойное, живое принятие жизни — со всей её болью, красотой и простыми радостями вроде чистки грибов на закате. Его душа не была выжжена, не была забетонирована, не отравлена. Она была цельной. Живой. Не ярким пламенем, а тлеющими, жаркими углями, которые греют, а не обжигают.

Псидак устроился у старика на коленях, свернулся клубочком и, кажется, снова заснул. Его свет пульсировал в такт медленному дыханию старика.

– Он у вас устал, – заметил старик. – Далёкий путь, поди.

– Очень далёкий, – тихо согласился Моголь.

Они сидели молча. Моголь не стал доставать блокнот. Эту встречу нельзя было «зафиксировать». Её можно было только прочувствовать. Она была антитезой всему его путешествию.

Когда вдалеке прогудел гудок их поезда, Моголь встал с неохотой.
– Нам пора.

– Ну, с Богом, – сказал старик. Он бережно поднял Псидака и передал его Моголю. – Береги его. Он вам… компас. Не даст сбиться с пути. А путь ваш, я гляжу, трудный.

– А какой путь лёгкий? – невольно улыбнулся Моголь.

Старик рассмеялся, и его смех был похож на потрескивание сухих веток.
– Верно говоришь. Все пути трудные. Иди уже, а то опоздаешь.

Моголь кивнул и пошёл к поезду. Он обернулся один раз. Старик сидел на лавочке, маленький, тёмный силуэт на фоне тёмно-синего неба и тёплого квадрата окна его дома. Рядом на заборе сидела большая серая кошка и внимательно смотрела в лес. Картина была совершенной в своей простоте и покое.

В вагоне, когда поезд тронулся, Моголь открыл блокнот. На чистой странице, после всех диагнозов, он не стал писать имени или описания. Он просто нарисовал уголёк, от которого идут тонкие, тёплые лучи. И рядом поставил дату.

Псидак, проснувшись, посмотрел на него своими большими глазами. В них не было больше следов той усталой скорби, что копилась глава за главой. Они были ясными.

– Понимаешь, дружок, – сказал Моголь, глядя в тёмное окно, где теперь отражались они сами и свет лампы, – мы нашли. Не то, что искали, а то, что было нужно. Одну живую душу. Не идеальную. Не святую. Просто живую. И этого… этого достаточно.

Он закрыл блокнот. Чёрный том «Реестра» был полон. Путешествие, начатое как коллекционирование мёртвых душ, завершилось находкой одной живой. И теперь, с этим знанием, с этим тёплым угольком в памяти, можно было ехать дальше. Куда угодно. Потому что компас был исправен, а в мире, как оказалось, помимо тьмы, есть точки света. И может, однажды, их станет больше.

Поезд нырнул в туннель, а затем вырвался на простор, под бескрайнее, усыпанное звёздами небо. Моголь прижал к груди согревшегося Псидака, и впервые за долгое время его лицо озарила не горькая усмешка, а тихая, почти неуловимая улыбка.

Конец.