Серебряная ложка

Сегодня воскресенье, а значит, пришло время для очередной полировки серебра. Евдокия шумно выдохнула на ложку, приложила к фартуку и натирала до тех пор, пока в искаженном отражении не проявилось ее морщинистое лицо.

Дверной звонок прогремел как выстрел.

Женщина даже не вздрогнула — железная выдержка! Неспешно уложила прибор на бархатную подложку футляра, поправила примятый фартуком бант на платье и вышла в коридор. Несмотря на внешнюю непоколебимость, сердце Евдокии колотило, как у загнанной мышки.

На пороге в свете тусклого подъездного освещения стоял ОН. Помятое лицо, дешевая куртка, выцветшие джинсы, но глаза остались прежними... точь-в-точь, как у покойного Михаила, только живые.

– Привет, бабуль! – его голос скрипел, как у запойного старика, а ведь ему не было и тридцати.

– Борька... – имя обожгло ей губы. Слишком долго она его не произносила. – Проходи!

В прихожей он неуклюже сбросил рваные кеды, и в нос Евдокии ударил зловонный запах влажных носков. Она не знала, что сильней коробило чувства: оставленная на вощеном паркете грязь от обуви или его визит в целом. Евдокия отвела взгляд.

– Чаю? – бросила она через плечо.

– Да, спасибо! – виновато семенил за ней в кухню внук.

Борька приземлился на годами насиженное место отца и забарабанил сальными пальцами по лакированной поверхности стола цвета махагони, оставляя мутные пятна. Женщина открыла было рот, чтобы возразить, но задала иной вопрос:

– Зачем пришел?

Боря громко отхлебнул чай, тяжко выдыхая вместе с паром перегар вчерашней попойки.

– Мне негде жить! – пряча взгляд, он рассматривал стены, цветы, портрет улыбающегося отца в синей мантии, а рядом он же, но уже взрослее и перетянутый черной лентой. Смотрел куда угодно, только не в глаза родной бабки. – Я завязал, честно! Просто нужна передышка... Буквально на пару недель.

Пара недель — это более трехсот часов его нахождения в чистой квартире и столько же возможностей украсть серебро, сорваться и привести дружков-алкашей, пока она отлучится в магазин или устроить пожар, бросив сигарету на антикварный комод, как три года назад.

Тонкая грань надрывалась между ее принципами как педанта, так и пожить на старости лет для себя и принципами природы, заложившей в человека ответственность, долг перед семьёй, родом, но так не честно замаравшей ее кровь... Борисом! Он — трещина в фундаменте, пятно на белоснежной скатерти из дамаста, серый след на нетронутом снегу. Он неряха, грубиян и пьяница, у которого весь смысл сводился к горлышку белого стекла.

Евдокия металась от отрицания к принятию, и обратно. Она отошла к окну, чтобы подумать. Покусывая губы, уже не скрывала свое замешательство. Любое принятое решение в последствии негативно отразится на ее жизни. Тугой узел скрутил живот, объявляя войну прежней стойкости, железной непреклонности. Отказать ему, значило, предать память любимого сына... Стать извергом, а возможно, и изгоем общества по моральным соображениям. Какой-никакой — он кровь ее крови, плоть ее плоти.
А с другой стороны, принять его, значило, поступиться своими интересами, порядком, наступить себе на горло, пойти на поводу больного человека и в конечном итоге, сломить себя, уступая место в своём доме чужим правилам...