Витать в облаках

ВИТАТЬ В ОБЛАКАХ
Пенсионер Кузнецов был от природы чрезвычайно любознательным гражданином. Однако любопытство его носило однобокий характер: существовали темы и даже целые области человеческих знаний, куда он даже и не заглядывал. Словно не существовало для него этих сфер человеческой деятельности. Как говорят – ни ногой!
К таковым относились, в частности, социология, а также более мелкие по значимости – скажем, архитектура и, например, мода. Тут пенсионер Кузнецов ничегошеньки не знал – и знать не хотел! Все события, даты, персонажи, понятия и прочее из этих областей абсолютно его не волновали и не бередили душу. А вот, скажем, палеонтология или театр, наоборот,  были близки его сердцу.
Экие странности!, - воскликнет иной читатель. И я соглашусь с ним. Но и спрошу – а у вас самого, милейший, приглядитесь-ка, не так ли всё устроено внутри? Не подобны ли и вы пенсионеру Кузнецову?
Пенсионером Кузнецов стал, как и все мы, отнюдь не сразу. Сколько положено, он оттрубил в отделе городского хозяйства, где надзирал и контролировал в качестве заместителя начальника всякие там трамвайные парки и уборку улиц силами муниципалитета.  Точно никто уж и не помнит – что там была за работенка. Но она точно не касалась никоим образом ни театра, ни уж тем более – палеонтологии. Были, конечно, акты, отдаленно напоминающие названные сферы деятельности. Так, однажды, пришлось группе рабочих чуть не руками откапывать из-под снега сложный по конструкции памятник к 100-летию города Н, неосторожно засыпанный снегоуборочной техникой возле городского театра. Там был целый скандал, расшумелись как дирекция самого театра, так и неравнодушные театралы, вечно толпящиеся возле здания в стиле позднего ампира.
- Бе-зо-бра-зие! Вопиющее хамство! Мы будем жаловать наверх!, - кричала раздосадованная публика, взирая на погребенный под грязным снегом памятник.
Кузнецову пришлось тогда несладко. Он вынужден был сам, срочно приехав из конторы,  унимать разбушевавшиеся народные массы и требовать с рабочих немедленно убрать массы снежные. Буквально руками. Показав даже своими действиями пример! Словом, ужас! И только когда из под грязных снеговых залежей показалась чья-то железно-бронзовая головка, Кузнецов в раздраженном состоянии покинул это позорное ристалище.
Сам пенсионер старался не вспоминать эти деятельные годы. По-видимому, особой страсти к надзору и контролю он не питал. А что нам не нравится, то и забывается быстро! Не так ли?
………
Выйдя на заслуженный отдых, Кузнецов вдруг обнаружил, что заняться ему особо и нечем. Он читал книги (тщательно избегая указанных выше нелюбимых тематик), играл с соседом по лестничной площадке в шахматы, играл с котом, когда привозили внука, покорно играл и с ним. Жена, милейшая особа, особо не напрягала Кузнецова ни по хозяйству, ни по прочим мелочам жизни, считая, что тот и так настрадался на нелюбимой должности – и имеет полное право сейчас ничего не делать. Даже наоборот, словно известная жена знаменитого комиссара Мегрэ, она трогательно заботилась о муже, то настряпав вдруг ему любимых пирогов с капустой, то, словно бы невзначай принеся к его креслу крепкий чай с лимоном в старинном серебряном подстаканнике, доставшемся чете Кузнецовых еще от прабабки по жёниной линии.
Деятельная натура пенсионера, однако, требовала активностей. Но – каких? Часто, просыпаясь утром и вставляясь в войлочные тапочки, Кузнецов уже глубоко размышлял о планах на день. И даже – на неделю. Это вошло у него в привычку еще со времен нелюбимой работы. Необходимо было что-то предпринимать. Тем более, что и из телевизора постоянно кто-то намекал (или прямо говорил в лоб), что простаивающие без дела мозги способны загубить всё остальное тело. Это, согласитесь, ужасно!
Однажды Кузнецов сидел в своем любимом кресле у окна и от нечего делать предавался праздным наблюдениям. Кот свернулся у него на коленях и умиротворенно хрунил. Казалось бы – идиллия. Жена на кухне гремела сковородками. Затевались сырники. Мимо кузнецовских окон неспешно проплывали облака (он жил на 14 этаже) и всем своим видом показывали задумчивому пенсионеру – а жизнь-то идет! Проплывает, можно сказать, мимо. Уходит. Как тень облаков скользит по земле и, наконец, теряется где-то за поворотом.
………
Облака! Пенсионера Кузнецова осенило! Вот чем он займется!
Кот был безжалостно сброшен с колен. Кузнецов устремился к рабочему столу в своем кабинете. Собственно, кабинета, как такового, заметим сразу, у Кузнецова не было. Просто в углу спальни стояла древняя конторка, оставшаяся еще от той же прабабки по жёниной линии, на поверхности которой Кузнецов изредка писал письма родным.  Сюда же приносился и чай с лимоном в старинном подстаканнике. Словом, это был весьма уютный уголок для раздумий и творчества.
Про облака наш герой ничего не знал. Ни-че-го-шеньки абсолютно! То есть, конечно, какие-то знания у него имелись. Но это были ровно те базовые представления, которыми может гордиться любой здравомыслящий человек: типа влажность, осадки, гонимые ветром, тучи, проливные дожди, муссоны, пассаты, розовый закат, белогривые лошадки и прочий вздор.
Пенсионера Кузнецова озарило: ведь облака ходят-бродят неприкаянно над землей, все на них дивятся да фигуры высматривают – кто слона, кто зайчика, кто даже рожу своей тёщи, а никто не взялся их ни классифицировать научно, ни удосужился найти отличия между ними серьезно. А ведь они такие разные!
И пенсионер горячо взялся за дело. Вначале он продуманно оборудовал свой уголок: наточил карандашей, нашарил в кладовке старый пластиковый стакан, чтобы водрузить туда заостренный пук. Далее, справа, расположил аккуратно стопку бумаги формата А4. Прибрался в ящиках, чтобы при случае туда убралась наполненная картотека. Словом, шебуршался он в своем рабочем уголке целый день так, что жена не на шутку перепугалась:
- Дорогой, ты что, обратно на работу будешь проситься? Одумайся! Зачем это тебе? Нифантьев тебя же живьем съест! Дожует то, что от тебя осталось!
И хотя дома за столом в бытность замначальника Кузнецов сроду не работал, никакую халтурку домой не таскал из принципа, он не стал разочаровывать сходу жену:
- Поглядим, дорогая! Я еще и сам толком не решил, что планирую делать!
Еще один день ушел у Кузнецова на тщательное обдумывание стратегии и тактики работы. Он не привык делать всё сгоряча, с наскока, размахивая эдак разудало сабелькой. 
Будучи абсолютно уверенным в том, что облаками никто никогда не занимался (в самом деле, какому дураку они нужны, честно сказать?!), он должен был до мелочей обмозговать все свои предстоящие действия. Возможно, даже придется ехать в опасные экспедиции.  Летать на самолетах и штурмовать вершины Гималаев.
- Кому взбредет такая блажь в голову?! Каким маразматиком надо быть, чтобы наблюдать и рисовать облака?, - думал он. – А ведь тут непочатый край работы!
………
Словом, благородная миссия, которую взвалил на свои пенсионерские плечи Кузнецов, окрылила его и придала смысл праздному существованию в стенах собственной квартиры. Поначалу ему показалось, что даже любимого кресла у окна ему вполне будет довольно для предстоящего исследования. Не покупать же, в самом деле, телескопы. Или чего там нужно ученым? Он начал с зарисовок.
Буквально на следующий день, когда пенсионер, вооружившись бумагой (под неё он приспособил твердую картонку, жена выделила от обувной коробки) и карандашами, расселся в кресле, чтобы начать свои наблюдения, в квартиру постучали. Жена пошла открывать. Это был сосед-шахматист по лестничной площадке, Петруничев. Кузнецов слышал со своего пункта наблюдений, как жена горячо шептала соседу:
- Он занят работой! Велел не тревожить! Погружен…, да…, не знаю. Что-то важное…
- Зови его сюда!, - закричал с пункта Кузнецов. А сам подумал, быстро взглянув в окно: облаков пока нет, можно сделать кофе-паузу. Так частенько делал персонал в его прежней конторе.
Петруничев прошел, быстро потирая по своему обыкновению ручки:
- Так-так-так-с! И чем это мы тут увлечены так устремленно?
Кузнецов смутился. Рассказывать шахматисту о целях и задачах предстоящего труда, который еще и самому пенсионеру представлялся как в туманных облаках, можно сказать, было бы преждевременно. Да и долго. Однако счел нужным кратко высказать следующее:
- Надумал заняться классификацией облаков, видишь ли...
- Чего-чего?, - изумлению соседа не было предела. – Это еще зачем?
Так, постепенно, пришлось раскошелить всю свою задумку.
- Эк тебя торкнуло!, - задумчиво подвел итог беседы Петруничев. – А, впрочем, в этом что-то определенно есть! Буду польщен, если станешь докладывать мне о результатах.
(Петруничев тоже был не чужд разнообразных изысканий, ум имел, как всякий шахматист, острый и въедливый). На том и расстались по первому разу.
И пенсионер обратил свой взор вновь к небу. Карандаш трепыхался в его кисти, готовый к безотлагательной работе. А тут и жена принесла крепкого чаю с лимоном.
………
К середине марта появились первые серьезные записи. И даже зарисовки. Мартовское небо (не в пример пасмурному февральскому) распахнуло пенсионеру-исследователю свои ярко-синие объятия. И, хотя в самые яркие дни облаков вообще не наблюдалось, это никак не мешало Кузнецову ликовать и радоваться жизни: любимая работа двигалась вперед и согревала душу.
Кузнецов уже выделил облачка «как куриное перышко» и, само собой разумеющееся, кучевые. Последнее название он взял «из народа». Любимое кресло было дооборудовано: жена притащила туда пару удобных подушек и теплый ворсистый плед. Кот теперь редко лежал на коленях хозяина, так как мешал своим тяжелым присутствием подвижности последнего. Тому нужно было постоянно вскакивать, бежать за новым листом бумаги или за ластиком, кроме того, при зарисовках пенсионер весь трясся (как когда-то в детстве) и даже высовывал от усердия язык набок, а коту это шибко не нравилось. Иногда исследователь вынужден был перемещаться на кухню, чтобы проследить мелкие детали уплывающего восвояси облака. С лоджии наблюдать мешала фанера, которой зачем-то жена пять лет назад заставила Кузнецова обить торцы.
Объекты исследования весь март, тем не менее, баловали упорного исследователя.
- Эх, вот придет лето, поеду на дачу! Там таких облаченциев порисую, зафиксирую, что мама не горюй!, - мечтал он, занося бегло карандашом очередной контур.
Сосед стал заглядывать реже. Видимо, проникся важностью научных изысканий. А потом вдруг неожиданно заявился и прямо с порога огорошил хозяина:
- Оказывается, дорогой мой друг, есть еще вот какие!
И вывалил на колени Кузнецову целую пачку цветных фото. Там гужевались необыкновенной красоты облака и тучки с Южной Америки, Южной Африки и даже с далекой Австралии.
- А у нас эдакие есть?, - вопрошал он облачного исследователя. Что-то вот этих я никогда не видел. И тыкал пальцем в редкое лентикулярное облако (это мы-то знаем такое слово!) над городом Кейптауном.
……….
Интернет пенсионер Кузнецов не уважал.
- Помойка!. – презрительно говаривал он жене. – Нечего там искать и смотреть, одна похабщина!
Жена соглашалась, так как тоже не посещала в этой сфере ни соцсети, ни переписку домохозяек. Им хватало телевиденья. Но и там про облака ничего не говорили – ни на первом канале, ни на втором, ни даже на «Культуре».
Между тем кузнецовская картотека полнилась. Рисунков тоже накопилось преизрядно. И в одно прекрасное утро, разбирая свои уже пухловатые записи, пенсионер пришел к выводу, что необходима экспедиция. Что облака, проплывающие мимо окон его квартиры на 14 этаже – это одно, а неизведанные тучи где-нибудь, да хоть и за городом, - совершенно другое.
Жена не нарадовалась на мужа. Тот стал подтянутый, появился блеск в глазах, решимость и отвага сквозили в каждом его движении. Теперь она была посвящена в его тайну. И нередко бежала рано утром в спальню, толкая сонного Кузнецова в бок:
- Срочно вставай и беги на кухню. Там такое плывет мимо, что просто упадешь!
Муж, теряя тапки, устремлялся в заданном направлении, а после, складывая очередную  зарисовку в синюю папочку, целовал жену в маковку и приговаривал:
- Ну ты, мать, даешь! Как тебе подфартило! Такого у меня в каталоге еще нет!
И они садились вместе за стол на той же кухоньке, пили утренний свежезаваренный кофе и предавались мечтам о скорой даче.
К концу первого сезона наблюдений и анализа Кузнецов эмпирически знал про облака очень много. Он даже пытался предсказывать ту или иную облачность по своим хитроумным приметам.
Однажды, во время посещения с женой местного оперного театра, где давали «Снегурочку» Римского-Корсакова, он чуть было не выкрикнул из своей ложи в разгар оперных событий:
- Не бывает таких облаков зимой! Не так нужно их изображать! И движутся они не скачками, вот же дуралеи!
И потом, после представления, едучи на автобусе домой, долго ругал бутафоров, а заодно и постановщика этакой нелепицы.
……….
Напугал Кузнецова фильм. Его объявили в программе случайно и вдруг. Он назывался зловеще.  «Облачный атлас». Показ его должен был состояться сегодня вечером. Весь день ходил исследователь сам не свой, грыз карандаши и угрюмо смотрел за окно на небо.
- Неужели опередили? Сволочи, идею оттяпали не за здорово живешь!
Вечером сидели с женой на диване как на иголках. Кот волновался вместе с ними. Фильм ни черта не поняли.
- Чушь какая-то!, - облегченно выдохнула жена. А тут и сам Кузнецов возрадовался. Действительно, про облака фильм даже не намекал. Убивали, стреляли, предавали, подавали яд в склянке, молились, да что угодно! Только на облака никто не смотрел. Слава Богу.
И хотя пенсионер Кузнецов ни на какие Нобелевки не думал даже и претендовать, в глубине души ему было крайне неприятно осознать, что кто-то дерзко и нагло вторгся в сферу его любимого исследования. Он даже, честно говоря, и статьи не думал писать. Когда Петрунин робко спрашивал его в очередной раз сакраментальное, разглядывая с уважением картотеку:
- Зачем всё это?
Кузнецов уже имел давно заготовленный ответ:
-Для самого себя!
Он вспомнил, что читал где-то однажды в газетенке прелюбопытную историю. Дело было в далеких пятидесятых годах прошлого века. Известный народный артист Зиновий Гердт оказался с гастролями театра (тему театра Кузнецов обожал, как вы помните из начала нашего рассказа!) в Японии. Его познакомили с японцем, который занимался славистикой и бегло говорил по-русски. Точнее, это сам японец считал, что бегло говорит по-русски, а то, как он на самом деле говорит, сказать ему было некому. Но дело тут не в этом. Вот этого японца-слависта наш Гердт вежливо спрашивает:
- Над чем сейчас работаете?
- Пишу диссертацию!
- О!!! На какую же тему, позвольте узнать?
- Стилистика раннего Блока!
Пораженный Гердт всплеснул руками:
- Боже! Кому в Японии интересен и важен ранний Блок?!
Славист немного помолчал и с достоинством ответил:
- Мне!
……….
На даче он продолжал свои наблюдения и сортировал облака. Эта оказалась необычайно захватывающая, хотя и трудная задача. Теперь не только облака «заоконные», «городские» были его подопечными, но и большие, порой до жути черные тучи, зловещие вечерние, окрашенные в цвета киновари, легкие «перышкообразные», всегда по утрам стоящие над сельским прудом и всякие разнообразные прочие. Однажды ему сподобилось наблюдать даже небольшое лентикулярное облако вдалеке, над горизонтом. Ровно такое же, как над городом Кейптауном на петрунинских открытках. Облако было явно ничуть не хуже южно-африканского. Что с гордостью отметил Кузнецов, тщательно зарисовывая это незабываемое зрелище.
Даже посреди ночи он частенько выбегал на крыльцо – и восторженно звал жену:
- Нет, ты только посмотри! Это же какая-то нереальная фантастика. Наверное, оно предвещает завтра грозу. Смотри, как его высвечивают молнии! А как обрезан, точно скальпелем, его западный край!
Жена с особым трепетом готовила ему традиционный чай с лимоном, добавляя немного здешних трав. Она уже знала многое из его работы. И даже помогала зарисовывать особо сложные случаи, когда Кузнецов как художник сам не справлялся.
 Соседкам по даче, встречая их около сельмага, она, слезая с велосипеда,  говорила с неким придыханьем:
- Он занят научной работой. Что-то там с небом…  У него даже шейный остеохондроз прошел из-за того, что он постоянно задирает голову. Необыкновенно полезное упражнение!
И многозначительно поглядывала ввысь, словно сам Бог был их заединщиком.
«Шкала восхищений» была предметом особой гордости облаковеда Кузнецова. Будучи человеком эмоциональным, он решил, что каждой картине с облаками (будь то рисунок, или фотография) можно присвоить некий балл. Который бы отражал степень экспрессии, вызванной данной картиной в «человеческом сердце» (как он сам формулировал это). Было понятно и ему, и жене, что создаваемая «шкала восхищений» сугубо субъективна. И что даже с верной делу женой они часто расходятся во мнения – какой же балл следует поставить тому или иному облаку. Но в целом, по мере накопления «фактического материала» детище все более и более обретало черты вполне достойной концепции. И что вот этот «облачный лев» явно проигрывает вот этому «многоголовому дракону». Балла на два-три – но проигрывает!
Домой в этот сезон пенсионер Кузнецов привез с дачи вторую папку наблюдений и рисунков, а также заметно оздоровленный внешний вид. Сосед Петруничев не сразу и узнал его, встретив у подъезда, когда тот разгружал свои Жигули:
- Эк ты, облаковед, как загорел! Молодчина! А яблоки какие вырастили! Ну, рассказывай о научных достижениях!
На день рождения любимый внук подарил деду рисунок собственного изготовления. На большом листе бумаги было изображено наипрекраснейшее облако, похожее на стадо баранов на склоне горы. Рисунок вставили в рамку. И он гордо повис над дедовским рабочим столом.
……….
В 1802 году английский фармацевт Люк Ховард предложил на заседании Аскезианского общества в Лондоне свою классификацию земных облаков. Для наименований основных типов он использовал мертвую, но международную (!) латынь. Чтобы все народы могли понимать, о чем идет речь. Он выделил три основных типа этих всегда считавшихся эфемерными и неподдающимися никаким точным измерениям субстанций – кучевые (cumulus), слоистые (stratus), перистые (cirrus). Сочетания этих типов давали еще четыре разновидности – “Cirro-cumulus”, “cirro-stratus”, “cumulo-stratus” и “cumulo-cirro-stratus” (или nimbus).
Говорят, что Ховард имел образование химика, служил в аптеке провизором и только как любитель поглядывал в небо, на облака. Почему они его так завлекли, что всю оставшуюся жизнь он посвятил исключительно им?
Его акварельными зарисовками облаков интересовались Уильям Тёрнер и Каспар Давид Фридрих. А великий Гёте даже послал ему полное хвалебных слов письмо, которое Ховард поначалу счел за неумный розыгрыш. 
Ограниченность в знаниях помогает проходить нам ту счастливую дорогу, по которой никогда бы не прошел, будучи информированным. Наш пенсионер Кузнецов не был знаком с сэром Люком Ховардом. Да и не имел желания, если уж честно признаться, с ним знакомиться. Тем более, что Люк умер в 1864 году в Лондоне.
Пребывание в неведенье – возможно, это один из залогов счастья? Пенсионеру Кузнецову, ничуть не стремящемуся к научной славе, был важен процесс, а не результат. Он, надо полагать, как человек достаточно умный, не был уверен в своем первенстве в выбранной под старость лет теме изысканий. Но -  старался отогнать эти мысли и наслаждался тем, что делал с удовольствием.
Если бы ему вдруг строго и официально сообщили, что он «изобретает велосипед» - это была бы катастрофа. Даже если бы ему сообщил (конфиденциально) тот же сосед Петрунин:
- Старина, неудобно, конечно, говорить тебе, но твоей классификацией народ живет уже с 1803 года! Уж извини…, -
- он, возможно бы, потерял интерес к жизни. И даже чай с лимоном, приготовленный заботливой женой, ему бы не помог.  И это тоже была бы катастрофа. Фиаско. Но таких людей, к счастью, вокруг не нашлось.
По крайней мере, пока…
Кстати, над могилой Кузнецова, на похоронах сосед и приятель Петруничев сказал, среди прочего, так:
- Последние годы он витал в облаках! Позавидуем же ему!