1. Павел Суровой Иней купе

ЧАСТЬ I
 СКЛАД

 Склад стоял на отшибе, будто его когда-то вынесли за город за ненадобностью, а потом город подполз обратно и остановился, не решаясь признать его своим. Бетонные стены давно напитались запахами — жести, пыли, солёного жира и чего-то кислого, невыветриваемого. Летом здесь было холодно, зимой — ещё холоднее.
Рита всегда говорила, что склад — живой. Он дышит. И, если долго стоять в тишине, кажется, будто он слушает.

 Маленький город жил тихо, по-своему. Все всё знали, но предпочитали не знать. Здесь не воровали громко — здесь растворяли. Человек мог просто перестать ходить по улице, и через месяц о нём говорили так, будто он всегда был лишним.
Склад был узким горлышком. Через него проходило всё: еда, обмен, долги, страх. Консервы числились тушёнкой, рыбой, горохом — аккуратными рядами, одинаковыми, тяжёлыми. Идеальный товар. Кто будет пересчитывать каждую банку, когда голод у всех?

 Рита работала здесь шестой год. Старшая смены — не по характеру, а по привычке. Она не лезла, не спорила, не брала. Такие долго держатся — до первого удобного случая.
— Рит, распишись тут, — заведующая сунула ей накладную, не глядя в глаза.
У заведующей был тугой пучок и голос, который никогда не повышался. Он просто становился тоньше — и от этого делалось не по себе.
— А это что за партия? — спросила Рита, пробегая глазами цифры.
— Какая есть, — отрезала та. — Тебе что, делать нечего?
Рита пожала плечами и расписалась. Она давно поняла: если начинают торопить — значит, что-то прячут. Но это была не её война. До сегодняшнего дня.

 Вечером склад закрывали раньше обычного. Грузчики переглядывались, курили у ворот, не болтая, как всегда. Один из них — Серёга, молодой ещё, с глупой привычкой задавать вопросы — задержался внутри.
— Серёг, ты идёшь? — крикнула Рита.
— Сейчас, — отозвался он откуда-то из глубины. — Тут… гляну кое-что.
Звук был странный. Не голос — глухой удар, будто мешок уронили. Потом тишина.

 Рита уже вышла за ворота, когда остановилась. Сердце вдруг сжалось — не от страха, а от какого-то дурного, липкого предчувствия.
— Чёрт… — пробормотала она и повернула обратно.
Внутри было темнее, чем обычно. Лампочка над дальним стеллажом мигала. Серёга лежал между ящиками, неловко подвернув ногу. Рубашка на груди темнела.
— Серёжа… — она присела рядом, тронула плечо. — Ты что?

 Он открыл глаза. Губы дрогнули.
— Рит… не надо… — выдохнул он. — Они… не про банки…
— Тихо, — сказала она, сама не зная, кому. — Сейчас, я сейчас…

 Она взяла его за руку — холодную, скользкую. Потом побежала к выходу, крича сторожу, чтобы звонил в «скорую». Когда вернулась, Серёга уже не дышал. Глаза были открыты и смотрели куда-то мимо неё, вглубь склада.
Рита сидела рядом, не плача. В голове было пусто. Она только смотрела на свои руки — испачканные чем-то тёмным — и машинально вытерла их о фартук.

 Утром пришли люди. Сначала милиция, потом ещё какие-то — в кожаных куртках, с уверенными лицами.
— Вы последняя, кто его видел? — спросил следователь, не поднимая глаз от блокнота.
— Да, — ответила Рита. — Я хотела помочь.
Он кивнул, будто услышал именно то, что ожидал.
— Отпечатки ваши будут, — сказал он спокойно. — На банках, на ящиках, на двери. Вы же старшая смены.
— И что? — спросила она.

 Он наконец посмотрел на неё. Взгляд был пустой, профессиональный.
— А то, что кому-то надо закрыть дело. Быстро.
Через неделю говорили уже не про смерть, а про кражу. Про пропавшие консервы. Про ссору. Про то, что «она что-то не поделила».
— Рита, — сказал муж, сидя напротив неё на кухне. — Ну признайся. Всем так будет легче.

 Она смотрела на него и вдруг поняла: он уже всё решил. Просто ждёт, когда она согласится быть удобной.
— Я не брала, — сказала она тихо. — И не буду признаваться.
Он вздохнул — с облегчением или усталостью, она так и не поняла.
Склад закрылся для неё навсегда. А через полгода закрылось и всё остальное.

 И только потом, уже в тюрьме, одна женщина сказала ей ночью, шёпотом, чтобы не слышали надзиратели:
— Запомни. Ты села не за банки. Ты села за то, что была рядом, когда умер свидетель.

 Рита тогда долго смотрела в потолок и думала, что хуже уже не будет.
Она ошибалась.