2. Павел Суровой Иней купе

 
 ДО ЭТОГО

 Рита потом часто пыталась вспомнить, когда именно всё пошло не так.
Не в ту ночь — нет. Гораздо раньше. Просто тогда она ещё верила, что если делать всё правильно, беда пройдёт мимо.

 Город был маленький, из тех, где утро начинается не с новостей, а с разговоров. Кто с кем, кто куда, кто пропал. Магазин, при котором был склад, считался местом надёжным. Еда — это всегда власть. Особенно, когда её мало.

 Рита пришла туда работать после декрета. Денег не хватало, Виктор тогда ещё был нормальным — пил мало, работал много, улыбался сыну. Жили тесно, но без отчаяния.
— Главное, не лезь, — сказал ей тогда Виктор. — Делай своё и всё.
Она так и делала.

 На складе её быстро заметили: аккуратная, считает хорошо, не скандалит. Через год сделали старшей смены. Без поздравлений, просто однажды заведующая сказала:
— Теперь ключи у тебя тоже будут. Смотри в оба.

 Заведующую звали Зинаидой Петровной, но за глаза — Зинкой-Пучок. Волосы у неё всегда были затянуты так, будто если распустить — всё развалится. Говорила она тихо, но так, что хотелось сразу соглашаться.
— Ты человек надёжный, Рита, — сказала она как-то. — Таких сейчас мало.
Рита тогда даже гордость почувствовала. Дура.

 Первые странности начались не сразу. Сначала — мелочи. Не сходились цифры. Ящик числился, а его не было. Или наоборот — стоял, но в накладной не значился.
— Опечатка, — отмахивалась Зинаида Петровна. — Не в девяностых живём?
Как раз в них и жили.

 Потом стали приезжать машины не по графику. Ночью. Без опознавательных знаков. Разгружались быстро, молча. Грузчики после этого долго мыли руки, будто хотели стереть не грязь, а память.
— Рит, — как-то сказал Серёга, тот самый, — а это вообще что?
— Не наше дело, — ответила она автоматически. — Делай, что сказали.
Он посмотрел на неё внимательно, будто хотел запомнить.
— А если наше? — спросил он. — Если потом спросят?
— Не спросят, — сказала она. — Не нас.
Она верила в это до последнего.

 Была ещё Лида — бухгалтерша из магазина. Худая, с вечным кашлем. Она однажды поймала Риту в коридоре.
— Ты смотри аккуратнее, — сказала она вполголоса. — Здесь любят, чтобы крайние были готовые.
— Ты о чём? — не поняла Рита.
Лида усмехнулась без радости.
— Да, ни о чём. Просто ты слишком правильная.
Через месяц Лиду уволили. Сказали — по сокращению. Потом говорили, что она уехала к сестре. Рита больше её не видела.

 А ещё была Галя. Тогда ещё — подруга. Приходила к Рите вечерами, сидела на кухне, пила чай.
— Ты бы поменьше умничала, — говорила она, размешивая сахар. — Сейчас время такое. Кто не крутится — того крутят.
— Я не умею крутиться, — отвечала Рита.
— Научишься, — уверенно говорила Галя. — Или за тебя научат.

 В тот день, когда всё случилось, Рита с утра чувствовала тревогу. Неясную, без причины. Сын капризничал, молоко убежало, автобус ушёл прямо перед носом.
— День не задался, — сказала она сама себе.
На складе было непривычно тихо. Зинаида Петровна почти не выходила из кабинета. Грузчики работали молча.

 Серёга подошёл к ней ближе к вечеру.
— Рит, — сказал он негромко. — Если что… ты скажи, что меня не было. Ладно?
Она посмотрела на него, не понимая.
— С чего вдруг?
Он пожал плечами.
— Так. На всякий случай.

 Она тогда рассмеялась.
— Ты что, натворил чего?
Он не ответил.
Через два часа он лежал между ящиками.

 А ещё через сутки Рита сидела в кабинете следователя и смотрела, как её жизнь аккуратно раскладывают по папкам.
— У вас был мотив, — говорил следователь ровно. — Деньги. Доступ. Возможность.
— У меня был только склад, — сказала она. — И работа.
Он записал что-то, не поднимая глаз.
— Работа — это тоже мотив, гражданка. Особенно, когда платят мало.

 Когда её увозили, она оглянулась на склад. Он стоял всё так же — серый, немой, живой. И ей вдруг показалось, что он вздохнул с облегчением.
Позже, много позже, она поймёт:
склад выжил.
А она — нет.