Новая эра

Мы стояли на пороге нового тысячелетия. 3000-й год – серьёзная цифра для нашей цивилизации, однако на городской площади за 30 минут до Нового Года не было ощущения, что что-то за эти годы по-настоящему поменялось. Всё те же будочки, сколоченные из дерева, где раздают глинтвейны и пирожки; всё те же надувные шарики парят над головами прохожих; всё та же сладкая вата накручивается на палочки, а музыканты, уличные менестрели, поют всё те же новогодние и рождественские песни, что пели тысячу и, наверное, две тысячи лет назад. Да, теперь человеческое существование целиком и полностью зависит от вычислительных машин и искусственного интеллекта, но сам человек и его праздники совершенно не меняются.

В эту минуту мысль о неизменности человеческой сущности согревала мне сердце, тогда как обычно она меня очень печалила. Не уходят традиции, детские радости и шалости, не уходят памятные даты, но вместе с ними остаются и все людские пороки – невежество, агрессия, упрямство в ошибках. Раз в год рождественские огоньки превращали этот недостаток человека – его консерватизм, неспособность меняться – в нечто уютное и романтическое, которое шептало тебе елейным голосом Санты, что всё идёт так, как надо, установленный порядок – единственно верный, потому что каким бы безнадёжным и безрадостным ни был год, он всегда заканчивается салютом и боем курантов, хлопками пробок из-под шампанского, всеобщим смехом и ликованием.

И всё же – так легко было радоваться вместе со всеми, тонуть в этом мире уюта, в тепле искусственных обогревателей и тесноте радующейся толпы. Ощущение одиночества обманчиво отступало… И вдруг я с ужасом вспомнил, что в это время мне нужно быть вовсе не здесь! Я посмотрел на часы – без двадцати двенадцать. Кошмар, неужели я не успею, неужели я всё проморгал, засмотревшись на лубочное празднество?! Она уйдёт без меня! Она сразу же предупреждала! И она может… Она без меня справится, а я без неё нет… Что говорить – если она справится, то меня уже и не будет вовсе.

Сломя голову, расталкивая размякших от праздничного уюта людей, я бросился прочь с городской площади. Стоило сделать шаг в сторону от феерически освещённого центра города, как меня окутала тьма и тишина, - кажется, никто в эту ночь не остался дома и не пропустил главного празднования. Везде было пусто, и гулкое эхо вторило моему бегу по мостовой. Улочки, казалось, бесконечно ветвились и кривились, пока я бежал, окончательно сбив дыхание. Пот стекал с меня, как дождевая вода, когда я наконец ворвался в лабораторию, громко распахнув дверь.

Лабораторией называлась убогая коморка, в которой не было ничего примечательного, кроме огромного количества проводов и вычислительных машин, а также двух затасканных лаборантов – Карла и Анны - которые уже которую ночь не покидали её застенков. Честно говоря, я совсем не запомнил, как выглядел Карл, но Анна почему-то врезалась мне в память, хотя внешность её была совершенно не запоминающаяся. Худая блондиночка в очках и зелёном шерстяном свитере под лабораторным халатом. Её волосы уже, наверное, неделю не знали душа, а глаза её как будто давно разучились видеть что-либо, кроме строчек кода на компьютере. За всё время нашего знакомства мы не обмолвились и словом. Нам обоим было совершенно некогда, да, казалось, и не очень-то интересно общаться о каких-то там пустяках, когда все наши мысли и силы были посвящены реализации задуманного.

- Я опоздал? Она уже была здесь?! – с порога выкрикнул я.

Ответа не последовало – лаборанты были слишком заняты своим делом. Эта тишина сводила меня с ума, но я знал, что в этот ответственный момент отвлекать никого не следовало, в конце концов я сам виноват, что опоздал, и если она ушла без меня (о ужас!), то значит и нужно продолжать без меня, всё должно совершиться в точности по оговорённому плану. И всё-таки в моём сердце ещё теплилась надежда, что и она опоздала тоже, что дверь лаборатории вот-вот откроется, она ворвётся и заберёт меня с собой – в тот новый мир, который мы пообещали создать вместе… Эх, я, дурак-дурак – засмотрелся на детей, жующих бутерброды!

Я не находил себе места и ходил взад-вперёд по лаборатории, а что ещё мне оставалось делать? Ровно в двенадцать я узнаю – удалось ли задуманное нами или нет, и как жаль, что именно в этот момент меня уже не будет… Возможно, в последнюю секунду я смогу ощутить счастье и порадоваться за неё, за Джанет, за то, что у неё всё получилось…

Мы познакомились с ней год назад. Я только-только закончил университет словесности и пробовал себя в качестве писателя, но у меня ничего не получалось. Все без исключения издательства мне отказывали, и публиковаться мне приходилось за собственный счёт, но дело было даже не в этом – меня попросту никто не читал. Тогда один мой друг, почему-то не равнодушный к моему творчеству, решил ввести меня в самый настоящий литературный салон, подобный тому, который вела в своё время Гертруда Стайн, однако в нашу эпоху этот салон возглавляла Джанет.

Сама Джанет писательницей не была – её искусством являлась живопись. Поддерживала она исключительно молодых авторов, хотя самой было за пятьдесят. Салон был ничем иным как выставкой её работ внутри красивейшего стеклянного здания на одной из главных улиц. Джанет ещё в молодости овдовела, и от мужа ей досталось невероятное количество денег, однако она не поддерживала авторов бездумно, хаотически – в её круг были вхожи немногие. Вылететь из этого круга было гораздо легче, чем в него войти - большая часть молодых авторов ненадолго задерживались в салоне. Говорили, что многие не сходятся с ней философско-мировоззренческими взглядами, но ходили и другие, более сальные слухи.

Я был наслышан о Джанет и про себя считал её богатой, эгоистичной, избалованной любительницей молодых мальчиков, которых она выбрасывает на помойку, стоит лишь вдоволь с ними наиграться. Однако когда я увидел Джанет в жизни, я сразу же поменял своё мнение. Она не была красивой, возраст оставил заметные следы на её внешности, тем более она никогда не была сторонником здорового образа жизни. Волосы Джанет были черны, как смоль, коротко острижены, и пребывали в так называемом творческом беспорядке, который так часто можно увидеть на головах художников и художниц. Она вся была одета в чёрное и обтягивающее. Джанет даже нельзя было назвать сексуальной, но от неё исходила какая-то стремительная сила, которая в первый же миг встречи хватала тебя за руку и несла в безоговорочно светлое будущее.

Так и случилось со мной. Джанет увидела меня, она была знакома с моими работами и почему-то была от них в восторге. Я засиделся у неё дольше остальных посетителей. Мы сели вдвоём на диван, стоявший напротив одной из её самых масштабных картин – называлась она “Новый мир”. Это было весьма абстрактное полотно – что-то вроде эмоционального Кандинского. Однако стоило вглядеться получше и за, казалось бы, хаотичными мазками прослеживался порядок – новый, ещё не известный человечеству порядок. Картина вдохновляла и одновременно вызывала животный страх – новый мир, может быть, и прекрасен, но ты в нём ничто, тебя в нём нет. Я поделился своими мыслями с Джанет.

- Ты очень хорошо прочувствовал мою картину, - ответила она мне, - но в одном ты ошибся, мой мальчик. Я писала её не для того, чтобы вызывать страх, а для того, чтобы вдохновить человека, вдохновить его последовать в этот мир со мной…

- И что же, такой человек нашёлся?
- Пока ещё нет…

Тогда она придвинулась ко мне ближе и поцеловала меня.

В ту ночь я впервые узнал женщину. Это было прекрасно. Я тут же влюбился в Джанет и был готов последовать за ней хоть на край света. Она налила мне белого вина и, расхаживая голой по салону, завела разговор о моём творчестве.

- Ты замечательный писатель!
- Чем же я так замечателен?
- Ты глубок и честен, ты видишь этот мир таким, какой он есть, без прикрас. Это безнадёжный, бессмысленный мир, зашедший в тупик. Сейчас, на заре нового тысячелетия, как никогда ясно, что человек не поменялся и не поменяется, и ты так точно подмечаешь это в своих работах. Я совершенно с тобой согласна и разделяю с тобой твою горечь!
- Так или иначе меня никто не читает, я даже думаю заняться чем-то другим… Я никогда не заработаю на этом, как другие ребята из университета словесности.
- О нет, не надо так говорить! Твоя профессия обязательно должна быть твоей работой!
- Много чего должно быть по-одному, но получается совсем по-другому.
- Это неправильно! Мир должен быть выстроен так, чтобы всё складывалось так, как и должно.
- Но мир совсем не такой, Джанет!
- Значит его надо менять!

Я пригубил вина – его кислинка и прохладная свежесть будоражили воображение. Что-то внутри меня таяло – все эти годы я был так неуверен в себе и, наоборот, чувствовал такую нерушимость, необходимость окружавшего меня мира, что никогда и не задумывался о том, что всё можно перевернуть с ног на голову.

- Смотри, - продолжала Джанет меня перестраивать, - давай сначала решим одну маленькую проблему. Тебя не публикуют и не читают.
- Лучше и не скажешь!
- Скажи, как бы ты охарактеризовал то направление, в котором работаешь?
- Реализм.
- Вот! А реализм сейчас находится на самом что ни на есть литературном дне. А знаешь, почему? Потому что реальность все видят и так. Людям не нужно читать о том, что они и так могут увидеть, стоит им выглянуть в окно.
- И что же делать? Я так мыслю!
- Давай договоримся. Есть такая страна, далёкая от нас, Ирландия. Я отправлю туда пару твоих рассказов, и их напечатают. Даже менять ничего не придётся.
- Почему Ирландия?
- У меня там есть знакомые, к тому же те, кто находится далеко от нашей страны, будут с удовольствием читать о недостатках нашего общества, наивно полагая, что их общество ими не наделено. Там тебя хорошо оценят критики, и ты получишь своих читателей, но я хочу, чтобы ты в своём творчестве заглянул дальше и описал не то, что есть, а что могло бы быть, если бы было, как должно.
- Ты хочешь, чтобы я написал утопию?
- Не просто утопию – утопия обычно доделывает, дорабатывает тот мир, который уже есть. Создай свой, совершенно новый мир!
- А если в моём мире не найдётся места человеку?
- Значит так тому и быть!

Как и обещала Джанет, меня опубликовали в Ирландии и с этого момента я стремительно набирал известность и популярность. Сотни журналов хотели взять у меня интервью, режиссёры обрывали все возможные коммуникационные линии, чтобы добиться от меня прав на адаптацию моих произведений, а читатели буквально сходили по мне с ума: цитировали меня где ни попадя, отпечатывали мой портрет на футболках и трусиках и сметали мои книги с электронных прилавков, стоило им выйти. Однако всё это меня уже не интересовало. Я был занят созданием нового мира.

Однажды ночью, когда мы были с ней вдвоём и наслаждались друг другом, Джанет посвятила меня в свой удивительный план. Тот мир, который я, вдохновлённый ею, создавал на своих страницах, были для неё чем-то гораздо большим, чем частью литературного произведения. Она собиралась сделать этот мир реальным!

Оказалось, что всё это время Джанет поддерживала не только молодых авторов, но и молодых учёных. Двое студентов из MIT однажды явились к ней с чертежом, как казалось, безумного аппарата. Работал он следующим образом: в тот момент, когда вся вычислительная техника мира будет переходить на время нового тысячелетия (проблема 3000), из-за сложнейших математических операций, которые в этот момент будут совершать все машины этого мира, произойдёт огромный выброс энергии, которым можно воспользоваться, если взломать мировую коммуникационную систему в последнюю секунду 2999 года. Джанет выделила этим студентам попросту бесконечное финансирование с условием, что в работе, кроме их двоих, никто больше участвовать не будет – так можно было гарантировать, что всё останется в совершеннейшем секрете.

Деньги значительно ускорили разработку аппарата и, как оказалось, со связями Джанет сделать его было вовсе не так сложно. Оставалось одно – решить, что же делать со сворованной у всего мира энергией. И тут уже включилась научно-художественная фантазия Джанет…

Джанет предложила создать машину, которая была бы способна перестроить весь мир. С помощью невероятных квантовых манипуляций, которые становились возможными благодаря собранной со всего вычислительного мира энергии, этот агрегат должен был изменять мир по велению того, кто в нём находился, с помощью обыкновенного компьютерного интерфейса. Находящийся в этом аппарате человек мог бы пересоздать весь мир так, как это делают художники или разработчики видеоигр. Да, для этого понадобилось бы уничтожить весь существующий мир, потому что машина попросту захлебнулась бы, отслеживая малейшие изменения, какие могут произойти в уже сложившейся среде, если начать вносить в неё собственные коррективы. Если же творить с чистого листа, то машина справится, да и вероятность совершения ошибки при создании нового мира приравняется к нулю, так как всё теперь будет делаться постепенно – слой за слоем, кирпичик за кирпичиком, так, чтобы в итоге все детальки сложились в совершенно идеальный мир.

Учёные поначалу не хотели реализовывать идею Джанет, но вовсе по морально-этическим соображениям – Карл и Анна были несчастными, одинокими, непризнанными подростками, которые совсем не любили этот мир и сами мечтали о том, чтобы он изменился, пусть и ценой их собственных жизней. Дело в том, что они попросту не знали, как всё это технически реализовать. На разработку могли уйти годы, века, тысячелетия! Но, как оказалось, с деньгами Джанет всё пошло гораздо легче, чем предполагалось, а специально запрограммированный под эту задачу искусственный интеллект на сверхмощных вычислительных машинах очень сильно облегчал труд учёным.

Когда машина была готова, в дело вступал я. Джанет была замечательной художницей, но она не умела продумывать новый мир до мелочей, как это делают писатели. Она могла бы визуализировать любую идею, но для этого эта идея должна была быть написана и проработана. Для этого ей был нужен я.

Как были прекрасны те ночи, когда мы, вместе с Джанет, после любовных ласк, в постели придумывали новый мир. Всё в нём было так совершенно, так чисто, так непохоже на то, что мы видели за окном.

И вот – работа была окончена, наступила дата реализации нашего плана. Чтобы никто не обнаружил наш аппарат “Разрушения и Созидания”, как мы с Джанет его поэтически назвали, по её связям мы спрятали его в заброшенной канализации нашего города, прикрывшись тем, что это секретная праздничная инсталляция, которая украсит одну из улиц, когда придёт время.

Правительство, конечно, ничего не подозревало, но на Джанет всё равно смотрели косо – человек с такими деньгами способен натворить дел, поэтому, чтобы не вызывать подозрений, и я, и Джанет, как известные жители нашего города, должны были присутствовать на празднике как можно дольше и незадолго до боя курантов улизнуть в канализацию. Мы договорились встретиться в лаборатории без двадцати двенадцать и я, олух, опоздал!

Вдруг дверь распахнулась, и ворвалась Джанет.

- Ох уж этот мэр! Остолоп! Надо было ему знакомить меня со всей его семьёй! Как будто мне есть дело до его внучек и племянниц, а им есть дело до моей живописи! В очередной раз я подумала, как хорошо, что этого отвратительного мира через пятнадцать минут уже не станет. Ты готов, любимый? Нам пора, а то не успеем.

Я потерял голос от счастья и только кивнул головой.

- Тогда побежали! – крикнула она мне.

Стремительный силуэт Джанет исчез в коридоре. Я было метнулся за ней, но вдруг вспомнил про несчастных лаборантов, которых через пятнадцать минут уже не будет существовать. Мы бы взяли их с собой, но кто-то должен был управлять аппаратом, ворующим энергию у проблемы 3000, и это было вовсе не так просто. Несчастные, они положили свои жизни во имя нашей идеи и даже не увидят плодов своих трудов!

Я крепко, по-мужски пожал руку Карлу, а он даже не повернул головы, неотрывно следя за тем, насколько исправно машина выполняет заложенные в неё операции. Однако когда я подошёл к Анне, она сразу же развернулась ко мне, оторвавшись от экрана, заполненного бесконечными разноцветными строчками кода. На глазах её были слёзы, губы дрожали. До этого момента я относился к ней, как к вычислительной машине, но тут я увидел, что за запотевшими очками были грустные, ярко-зелёные, молодые, девичьи глаза, наверное, очень красивые без очков. Буря эмоций хоронилась в ней, чтобы не помешать научной мысли, но всё равно это была юная девушка – полная чувств, страстей и желаний. Мне стало жалко её, и я поцеловал её в лобик.

- Поцелуй меня по-настоящему… В губы… А то я никогда не…

Я поцеловал её в губы, очень крепко, как целуют возлюбленную. Во мне пробудился огонь, которого я никогда в себе не ощущал. Моя рука невольно обняла Анну за талию, тонкую, хрупкую, девичью талию, и я никогда не испытывал ощущений более приятных.

Но и этот поцелуй закончился.

- Спасибо, - прошептала она. – А то так бы никогда и не узнала, какого это.

Тогда я вспомнил, что мне пора бежать за Джанет.

Через десять минут старого мира не стало.