Трудно быть победителем, эссе о памяти и природе

Юрий Трифонов стал моим главным литературным открытием этого года, и я очень рад, что произошло это именно сейчас, когда изменился сам способ моего чтения. Познакомься я с его книгами раньше, вряд ли увидел бы что-то больше «бытописательства» — полюбовался бы обёрткой, но так и не узнал, что там внутри.
 
Этот мир эгоцентричен. Он существует, пока есть наблюдатель — я, и, когда мои глаза навсегда закроются, исчезнет и он. Какими бы ни были декларируемые взгляды, большинство человечества живёт в солиптическом осознании себя как центра мироздания. Человек воспитывает своё потомство, создаёт ему материальный базис, убеждает себя, что они, его дети, и будут продолжением жизни, залогом вечного существования на Земле в генотипе многих поколений, вот только будет ли это волновать хладный труп материалиста в могиле или бессмертную душу идеалиста в раю?

Вечность, бесконечность — эти понятия находятся за пределами человеческого осознания. Всё, что есть у обычного человека — это ясное «здесь и сейчас», немного смутного, неопределённого, что осталось до конца жизни, и, ещё более смутное и сомнительное, всё, что лежит за спиной. На этом поле Трифонов ведёт свою борьбу за человечность. Ненавязчиво, без дидактики и нотаций, он поддерживает традицию Достоевского и Чехова: показывает, но не оценивает. Трифонов не осуждает, потому что в солиптической модели мироздания судья один. Трифонов возводит читателя на судейский пьедестал, сажает в жёсткое кресло, вручает молоток, а потом ставит на место подсудимого зеркало и говорит: «Ну всё, дальше сам…»

Судейство у человека в крови. Каждый день каждый встреченный человек обзаводится ярлыком: «надменный», «опустившийся», «лентяй», «пьяница», «самовлюблённый», «хапуга», «корыстный», «лицемер», «подлец», «надоедливый». Тот, кто встречается часто, обвешен ярлыками с ног до головы. Каждый ярлык содержит отстраивание. Осуждая чужой порок, человек награждает себя за добродетель: «Тот жаден, а я щедр», «Тот лентяй, а я трудолюбив». Мы привыкли жить в этой дихотомии. Трифонов не показывает отрицательных черт в других, он вытаскивает их из читателя и отражает от своих героев.

Судить легко посторонних, а себя посуди-ка. Найди в себе то, что презираешь в других — ведь презирает человек не противоположность, а схожесть. И особенно раздражает, когда показываются эти постыдно знакомые черты в потоке обыкновенной жизни обыкновенного человека в обыкновенных обстоятельствах — точно такого же, как любой читатель Трифонова. Узнавая себя в благородных порывах и добрых поступках героев, читатель вынужден признать и принять и их тёмную сторону, и увидеть, что она присуща и ему.

Трифонов — мастер отражений.
К примеру, мизансцена из романа «Дом на набережной»: герой едет в лифте к Ганчукам. Задача автора: показать, что герой чужд роскоши Дома на набережной и относится к более низкому классу бесклассового, казалось бы, советского общества.
Можно реализовать это через внутренний монолог героя в духе “Ах, какая роскошь, не то, что в моей развалюхе в Дерюгинском переулке!”

Можно изобразить неловкость: Глебов одёргивает полы куцого сюртучка, прикрывает заплатку на локте, втягивает в обшлага потрёпанные манжеты – а кругом люстры, зеркала и начищенный паркет.

Можно выразить отношением встреченных жильцов, их удивлёнными и подозрительными взглядами – босяк какой-то, не спёр бы чего. Можно – поджатыми губами и грубостью вахтёра.

Трифонов помещает в лифт старуху с собакой:
"Воспитанность и скромность громадной овчарки удивили Глебова, и в то же время в ее немигающих ореховых глазах ему почудилось спокойное превосходство: ведь она была жильцом этого дома, а он лишь гостем".

Бедность Глебова, его несоответствие окружающей роскоши он показывает через собаку — большее отчуждение трудно представить. Для этой собаки Глебовская мечта — жить в этом доме — сбылась, а для Глебова нет.

Он не рассказывает и не показывает, он затягивает в историю, делает читателя соучастником. Повествование может поначалу казаться хаотичным: голос автора может смениться несобственно прямой речью, перейти во внутренний монолог, вдруг следует вид сверху, от третьего лица, потом без предупреждения сменяется фокальный персонаж. Читатель не сразу замечает, что книга перестаёт быть рассказом о событиях, она становится его, читателя, историей, личным воспоминанием — неверным, путаным, но эмоционально насыщенным. Книжное время больше не исчисляется днями и годами, оно возвращается к самому человечески понятному измерению — событиями, но и последовательность событий не всегда важна — важно то, что они были, и на что они влияли.

В «Доме на набережной», в сцене послевоенной встречи Лёвки Шулепы и Вадика Глебова между ними происходит диалог. Старые друзья давно не виделись, в их жизни и жизни общих знакомых произошло множество событий. Этот разговор, где собеседники вываливают друг на друга поток новостей, можно было выразить через большое количество многоточий, атрибутировать определениями «сбивчиво», «путано», «захлёбываясь» и т. п. Трифонов разрушает правила прямой речи. Весь этот бурный обмен репликами пишется сплошным потоком, без какой-либо атрибуции, но и без неё предельно ясно, где чей голос звучит. Это больше не диалог, за которым читатель смотрит со стороны, теперь это — часть личных воспоминаний читателя. Он не наблюдатель, он участник.

В том же «Доме на набережной» альтер эго автора, тринадцатилетний подросток, переезжает из элитного дома куда-то на окраину. Его пришли провожать друзья, среди них — девочка, которая ему нравится. Мальчик сидит в грузовике, на тюках, грузовик трогается. Что происходит? Уезжает не машина, уезжает двор с друзьями, чью кратковременную грусть уже прорывает радость, ведь детство осталось там, а мальчик, уезжая, взрослеет с каждым новым метром, пролегшим между ними. И с ним взрослеет читатель, потому что, перевернув пространство, Трифонов усадил его в тот же кузов и дал возможность глазами героя увидеть и удаляющийся двор, и уходящее с ним детство.

Создавая мир вокруг читателя, Трифонов раздражает все органы чувств, играет контрастами и тем вызывает в памяти читателя воспоминания, которые сливаются с воспоминаниями героев. В памяти Глебова всплывает краткий эпизод встречи с подругой Сони по инязу:

"Имя забылось, зато твердо отпечаталось в памяти ощущение плотных плеч, секундная вороватая ласка в потемках гардеробной, среди мягких шуб…"

В этом эпизоде короткой фразой Трифонов создаёт чувственную эротическую сцену, потому что даёт контраст между плотностью девичьих плеч и мягкостью шуб и создаёт ощущение интимной тесноты и возбуждающей опасности. Вы сами вспомните и запах шуб, и полумрак прихожей, и звон бокалов и раскаты хохота из ярко освещённой гостиной рядом. Это один из ярких примеров удивительной плотности текста Трифонова.

Его проза, как сжатый в кулаке листок: крошечный комочек, а раскрываешь ладонь и он начинает разворачиваться, распускаться, открывать новые слова, строчки, смыслы, которых ты в этом комке увидеть сначала не мог

Многослойность и символизм трифоновской прозы особенно ярко проявляется в «Доме на набережной», в сцене с сумасшедшим.

По набережной возле школы идёт человек в нелепом женском берете. На глазах у детей он запрыгивает на парапет и ловко проходит по нему. У Глебова и его друзей есть тайное общество испытания воли. Они решают повторить трюк безумца и, один за другим, залезают на парапет и, балансируя, идут по нему. Это опасно — набережная высока, внизу отвесная стена, потом наклонный бетонный спуск, уходящий под воду. Одно неверное движение может закончиться гибелью ребёнка.

Вот как выглядит сумасшедший:
"Безумная озабоченность съедала впалые щеки, проваленные глаза"

Описание скорей подходит мертвецу, чем живому. Человек, спровоцировавший детей на смертельно опасное испытание, сам выглядит, как олицетворение смерти, а женский берет на его голове делает смерть нелепой. Безумец мог быть забавным толстячком или угрюмым громилой? Мог бы. Но тогда не возникнет связь между его образом и тем, что он фактически подтолкнул детей к опасной игре. Этим портретом Трифонов усилил драматизм сцены и дал намёк на то, чем эта сцена может кончиться.
Очередь доходит до Ярика — слабого, неспортивного мальчика

"Ярик был рыжий, белолицый и весь какой-то мягкий, как резиновая игрушка. Он напоминал птицу, не умеющую летать"

Резиновая игрушка, упав, не разобьётся и не утонет, а птица, не умеющая летать, на краю пропасти? Из всех участников именно у Ярика было меньше всего шансов дойти до конца, не сорвавшись, но появился учитель и прекратил рискованную забаву. Это ещё одна особенность Трифоновской прозы: он не пытается бить сапогом по базовым эмоциям человека, а тонко купажирует чувства и ощущения. Он чаще и больше останавливается на возможном, но не сбывшемся, ведь пережитое в душе может быть не менее насыщенным, чем пережитое наяву, а ожидание ужасного события бывает страшнее самого события. Трифонов не превращает драму в трагедию, потому что трагедия оканчивается точкой, а у драмы всегда есть потенциал для развития.

На погружение в историю играют и гиперсписки, их у Трифонова много. Как можно описать жизнь главного героя? Можно — это будет самый примитивный и избитый приём — подвести его к зеркалу, в стиле реалистов XIX века начать “Герой наш был высок и статен…”, дать биографическую справку в хронологическом порядке, но Трифонов берёт отправную точку “Глебов-сейчас”, и от неё отрицанием, приметами и предметами рисует набросок всей его жизни за четверть века:

"Почти четверть века назад, когда Вадим Александрович Глебов еще не был лысоватым, полным, с грудями, как у женщины, с толстыми ляжками, с большим животом и опавшими плечами, что заставляло его шить костюмы у портного, а не покупать готовые…"

Список рваный и непоследовательный: то там про очки, то про еду, то про длинные волосы,то про кличку, то про родственников. Постепенно из мозаичных фрагментов собирается целостная картина: и каким он был 25 лет назад, и что его окружало, и как он менялся в эти годы, и собирается она в обратном порядке — от нового к старому. Так работает и наша память: чем глубже в прошлое, тем труднее вспомнить.

Тема памяти — одна из ключевых в прозе Трифонова. Павел Евграфович в "Старике" собирает рассказы участников событий, в которых и сам принимал участие, и что видит он? Путаются даты, мешаются люди, у каждого своя версия, в которой он ни капли не сомневается и готов глотку оппоненту перегрызть. Здесь у читателя, и у главного героя тоже, возникает сомнение: а так ли точны и его собственные воспоминания?

В рассказе «Победитель» 1968 года герой встречается с 94-летним стариком, единственным живым на тот момент участником Олимпийских игр 1900 года. Он хочет подробностей, но что получает вместо них?

"Мелькают бессвязно какие-то имена, возникают лица, но он не уверен, что эти лица оттуда, а не откуда-то раньше или позже"

Обычно, читая в книге внутренние монологи или воспоминания героя, мы принимаем их за чистую монету, если он не "ненадёжный рассказчик". У Трифонова ненадёжные рассказчики все, настолько же ненадёжные, насколько ненадёжны реальные люди. Мы ведь тоже тщательно пропалываем огородик нашей памяти и, бывает, с сорняком и садовую культуру выдернем.

Трифонов лишает человеческую память функции носителя истины и деконструирует историю как научную дисциплину. Как обычно отстранённо он показывает: правд много, истины не знает никто.

"...бывают времена, когда истина и вера сплавляются нерасторжимо, слитком, трудно разобраться где что..."

В «Старике» эта фраза заканчивается словами «но мы разберёмся» — в реальной жизни оптимизм Игоря Вячеславовича кажется наивным. Трифонов показывает это финальной фразой:

"— Кажется, я опоздал на поезд…"

На этот поезд Игорь Вячеславович в самом деле опоздал, и речь тут не об электричке.

«Старик» говорит нам о том, что правда о прошлом — не константа и не аксиома, а продукт общественного договора. Правда — это то, что конвенционально признано правдой. Мысль для Брежневской эпохи опасная, крамольная. Изданный семь лет спустя «Дом на набережной» не просто углубляет эту мысль.

Вступая в диалог с Трифоновскими же «Студентами» четвертьвековой давности, он показывает те же события с другой точки зрения. И там, и там главного героя зовут Вадим, но Вадим Леонов из «Студентов» — активный и добровольный участник процесса, а Вадим Глебов втянут против воли. Леонов — бескомпромиссный идейный бессребренник, Глебов — конформист, мечтающий о материальных благах.

В «Доме на набережной» Трифонов не доводит конфликт до кульминации и уберегает Глебова от необходимости выступить против несостоявшегося тестя — облегчение Вадима раскрывает его натуру ярче, чем любые пламенные речи с трибуны. Но и объект травли, профессор Ганчук, тоже не вызывает симпатии.

"Когда он надевал каракулевую шапку, влезал в белые, обшитые кожей шоколадного цвета бурки и длиннополую шубу, подбитую лисьим мехом, он становился похож на купца из пьес Островского. Но этот купец, неторопливо, размеренными шажками гулявший по вечерней пустынной набережной, рассказывал о польском походе, о разнице между казачьей рубкой и офицерской, о беспощадной борьбе с мелкобуржуазной стихией и анархиствующими элементами, а также рассуждал о теоретической путанице Луначарского, заблуждениях Покровского, колебаниях Горького, ошибках Алексея Толстого"

Трифонов рисует Ганчука барином, новой советской аристократией, этаким генералом от литературы, живущим в генеральской же роскоши, высокомерным и снисходительным. Он говорит нам: революция перевернула песочные часы. Те, кто был сверху, оказались внизу, те, что снизу — взлетели вверх, но на самом деле ничего не изменилось: колбы по-прежнему две, и песок истории всё так же ссыпается через воронку. Со временем сползёт вниз и Ганчук в лисьей шубе, и его жена, не знающая нужды и потому легко осуждающая чужую тягу к материальному.

Казалось бы, что такого сделает Вадим, если не протянет руку помощи Ганчуку? И почему Трифонов не усилил конфликт, не расцветил его контрастом, сделав Ганчука милым бескорыстным старичком высочайших душевных качеств? Да просто личные качества объекта любого поступка не изменяют его моральную оценку. Подлость, совершённая против подлеца всё равно остаётся подлостью.

Есть ещё один важный аспект этой сюжетной линии. Мы привыкли обдумывать последствия поступков, но Трифонов убедительно показывает, что последствия отсутствия поступка могут быть не менее разрушительными. Глебов из тех, кто в дождь умудряется не замочиться, но не из природной ловкости, а нерешительности. Пока Глебов оттягивает решение, или дождь кончится, или кто-то с зонтом мимо пройдёт. Его удивительный ангел-хранитель вступает в дело не в минуту опасности, а в момент, когда Глебов замирает на перепутье, и избавляет его от необходимости делать выбор. Оказывается, моральный выбор ещё сложнее: кроме действия-бездействия, и промедление тоже его равновесная часть. Как сложно быть простым человеком в мире Юрия Трифонова…

Почему же герои Трифонова — обыкновенные люди? Они средние, даже среднестатистические, ничем особенно не выдающиеся жители большого города. Почему не поместить их в экстремальные условия: отправить на Северный полюс или в джунгли Мьянмы? Разве там не ярче проявятся их черты?

Ирония в том, что человек не может испытать стресс выше порогового уровня, а он легко достижим и в повседневной жизни. Угроза увольнения или разгромная рецензия могут быть не менее разрушительными для психического состояния, чем просвистевшая у виска пуля, но мирные опасности, читателю гораздо проще примерить на себя — влезть в шкуру героя и ощутить, что она удивительно привычна. Как будто на него, читателя, шили.

Трифонов пишет не быт, а бытие. Рутина — очереди, неустроенность, карьера, семейные конфликты — постоянно ставит героев перед нравственным выбором, обыденность превращается в поле экзистенциальных битв, где победитель получает право оставаться человеком.

Герои Трифонова лишены однозначности. Среди них нет ни положительных, ни отрицательных персонажей, как нет их и в жизни. Их поступки не предопределены — герои лавируют между разнокалиберным злом, минимизируя ущерб и не думая о высоких достижениях. Трифонов экономно раскачивает маятник судьбы, и его герои вынуждены действовать, чтобы вернуться в вожделенное состояние покоя, ещё не зная, что совершенный покой есть только в смерти. В рефлексии героев, в последствиях их поступков раскрывается глубинная сущность человека, и Трифонов делает это максимально убедительно.

Что в сухом остатке? Человек слаб, подвержен среде и быту, он не может доверять даже собственной памяти, он манипулирует и поддаётся манипуляциям, ведь манипуляция — оружие слабого, он учится в суровой реальности лавировать между границами дозволенного, но в хрупкости памяти, в нравственной амбивалентности, в исторических травмах и раскрывается подлинная сущность человека.

Что остаётся? Признать, принять, простить себя за несовершенство — ведь именно несовершенство делает нас живыми — и идти дальше. Делать выбор за выбором — из этих выборов состоит жизнь — и выбирать правильно, ведь главный судья сидит в нас, и взяток он не берёт. А, главное, помнить: мы всё ещё шагаем, вдыхаем запах горящих сучьев с французских гор или лиственную тёплую сушь подмосковного сада, любуемся сиреневой кипенью там, где ещё не построили восьмиэтажку с магазином «Мясо» — мы живём, а значит, мы уже победители. Победа не в триумфе сильного, а в мужестве жить со знанием, что память обманчива, мораль относительна, быт подавляет, и оставаться человеком — в этом главное достоинство. Трифонов учит задавать вопросы себе, и в этом его вневременная сила.