Процесс. Глава 14. Друзья

День выдался на удивление мягким, солнечным. Снег на подоконнике подтаял, оставляя тёмные мокрые круги. Я лежал на диване, подложив под больную ногу свёрнутое в валик одеяло, и читал Серёже Маяковского. «Кем быть?» — идеальная книга для него. Мир в ней был ясным, как чертёж: рабочий, доктор, лётчик. Каждому — своё место, своя функция. Понятная иерархия полезности. В этом был покой.

Серёжа, уютно устроившись у меня на здоровом боку, тыкал пальцем в картинки.
— Пап, а ты кем хотел быть?
Вопрос застал врасплох. Из подсознания всплыл образ ринга, ликующего зала, поднятой вверх руки рефери. Потом — студенческой аудитории, красного диплома в руках. Потом — примеривания первой форменной шинели ОГПУ, где отражение в зеркале казалось воплощением силы и миссии.

— Я хотел быть… полезным, — ответил я, отбросив ненужные тени. — Как вот эти все. А ты, богатырь?
— Я буду как ты! Сильным!
Он сказал это с такой простой, безоговорочной верой, что у меня в горле встал ком. Я обнял его, осторожно, чтобы не задеть больную руку. В этой детской вере была и отрада, и непереносимая тяжесть. Он видел силу. А видел ли он ту цену, которой она куплена? Ту грязь, что налипает на сапоги?

Из кухни доносился запах пирогов — Анна готовилась к возможным гостям, хотя я ничего не говорил. Она, кажется, научилась слышать мои мысли сквозь стены. Или просто чувствовала — после новогоднего испуга, после той истерики, нам обоим отчаянно нужна была нормальность. Простая, человеческая, с чаем и разговорами ни о чём.

И нормальность постучалась. Точнее, позвонила в дверь. Не тот стук, а приличный, гостевой звонок. Анна, вытирая руки о фартук, пошла открывать. И через мгновение в квартире зазвучали голоса — громкие, весёлые, пахнущие морозом и благополучием.

Первым в гостиную вкатился Михаил Смирновский, краснолицый, улыбающийся, с бутылкой в руке. За ним — Артур Варейкис, солидный, добродушный, и наша общая коллега Лена Павловская с мужем Сергеем, тихим инженером. Они принесли торт в картонной коробке и игрушечную машинку для Серёжи.

— Костя, герой! — гремел Смирновский, снимая пальто. — Лежишь, богу душу отдаёшь! Слышали, ты с медведем врукопашную? Да ты же просто Тарас Бульба!

Меня накрыла волна странного, почти болезненного тепла. Это были не коллеги по следственному отделу. Это были друзья. Или то, что в наше время могло сойти за друзей. Люди, с которыми можно было говорить не о протоколах и литерных делах, а о книгах, театре, охотах. С которыми можно было притвориться нормальным человеком.

Я пытался встать, но меня тут же усадили обратно.
— Сиди, сиди, Константин Сергеевич! Не геройствуй! — сказал Варейкис, и в его голосе не было ни капли той угодливой почтительности, что звучала в коридорах на Лубянке.

Лена Павловская, поставив торт на стол, с искренним участием в голосе спросила:
— Константин Сергеевич, как вы себя чувствуете? Михаил всё рассказал… Ужас какой!

Её муж, Сергей, молча протянул Серёже блестящую жестяную машинку. Тот, сначала стесняясь, а потом с восторгом принял подарок. В этот момент, глядя на его сияющие глаза, на хлопочущую Анну, на улыбающиеся лица гостей, я почти поверил в эту картинку. Почти.

За столом, за чаем и пирогами, шёл лёгкий, светский разговор. Обсуждали новый фильм, вскользь сетовали на очереди за колбасой, строили планы на лето — поехать всем вместе на юг. Я слушал, кивал, изредка вставлял реплики. Я был гостеприимным хозяином, центром этого маленького, тёплого мирка. И эта роль давалась мне с мучительным трудом. Каждая мышца помнила другое напряжение — сдержанную ярость допроса, ледяную сосредоточенность. Расслабиться полностью не получалось. Расслабленность — уязвимость.

Когда чашки опустели и Анна увела Серёжу готовиться ко сну, атмосфера в комнате сменилась. Стала более мужской, приятельской. Лена осталась — она была своей в этой компании.

Смирновский, понизив голос, налил всем по стопке принесённой им водки.
— Ну, Костя, выкладывай. Как оно было? Говорят, на тебя шатун вышел, когда ты один в избушке был?

Все смотрели на меня. И в их взглядах не было профессионального любопытства следователей. Было простое человеческое участие, смешанное с азартом слушателей охотничьей байки. Я откинулся на подушки, позволив себе на минуту вернуться в тот лес, в ту тишину, разорванную хрустом ломаемых веток.

— Был в ельнике, недалеко от Перово, — начал я тихо, чтобы не слышала Анна. — Стояла тишина мёртвая. И вдруг — хруст, как будто дерево ломают… Вывернулся он из чащи. Глаза мутные, шерсть клочьями… Шатун. Голодный, злой.

Я делал паузы, видя перед собой не гостиную, а тёмную избушку, ощущая холодный пот на спине.
— Винтовка была у печки, в трёх шагах. До неё не добежать. Нож охотничий — на поясе. Больше ничего. Он пошёл на меня. Не бежал — шёл. Чувствовал, что я раненый.

Лена ахнула, прикрыв рот рукой. Мужчины слушали, не шелохнувшись.
— Отскочил за стену. Он — удар лапой, бревно треснуло. Я — ножом, под лопатку. Но шкура толстая, жировая… только разозлил. Сбил он меня с ног. Вот тут ногу и вывернул… — я показал на повязку. — А потом… повис на мне. Дышит в лицо, пасть… Руку эту схватил.

Я поднял перевязанное запястье. Во мне не было хвастовства. Был почти что отчёт. Констатация факта выживания.
— Сила, наверное, отчаяния. Удалось здоровой рукой подобрать нож, что выронил… и воткнуть в горло. Не раз, не два… Пока не отпустил.

В комнате воцарилась тишина. Смирновский выдохнул:
— Чёрт… И один-то был. Надо было егеря брать.

Я пожал плечами, и в этот жест невольно вложил больше, чем хотел.
— Привык работать один, Михаил. Надеяться не на кого. Только на себя.

Лена Павловская, с искренним жаром, сказала:
— Константин Сергеевич, вы… вы просто герой. Настоящий мужчина.

Я смущённо отмахнулся.
— Не герой. Просто выбора не было. Или он, или я.

В этот момент из детской вышла Анна. Она слышала последние фразы. Наши взгляды встретились. В её глазах я не увидел восхищения. Увидел ту же мысль, что крутилась у меня в голове: «Он и в жизни так — один на один со всем миром. И с системой».

Я поспешно вернулся в роль хозяина.
— Аннушка! Присоединяйся! Рассказывай, как Серёжа машинку опробовал!

Лёгкость вернулась. Смех. Звон чашек. Но под этой лёгкостью, как под тонким весенним льдом, уже зияла та самая пропасть одиночества, которую я только что приоткрыл в своём рассказе. Они видели охотника, победившего зверя. А я-то знал, что настоящий зверь, с которым я каждый день веду свою безмолвную, проигрышную войну, сидит не в лесу. Он живёт во мне. И от него не убежишь, не убьёшь его ножом. Он — часть меня. И, кажется, самая живучая.