3. Павел Суровой Иней купе

ГЛАВА 3

 СЛЕДСТВИЕ И СУД

 Рита не сразу поняла, что её жизнь закончилась. Сначала было ощущение временности, как будто её задержали по ошибке и сейчас разберутся, извинятся и отпустят. Потом следователь достал блокнот, не спеша пролистал страницы и начал зачитывать показания Серёги, записанные ещё при жизни, и в этот момент Рита поняла, что назад дороги уже нет.

 Он говорил спокойно, не повышая голоса, словно зачитывал инструкцию, и ни разу не посмотрел ей в глаза. Слова ложились одно к одному, складывались в стройную картину, в которой она уже была виновной, осталось только формально это подтвердить. Отпечатки на банках, отпечатки на дверях, отпечатки на ящиках — всё это звучало так, будто речь шла не о работе, а о заранее спланированном преступлении. Старшая смены, доступ, возможность. Всё сходилось слишком гладко.
Она попыталась сказать, что была на работе, что пыталась помочь, что Серёга упал и она первая подбежала, что кровь была у неё на руках потому, что она держала его голову, пока он ещё дышал. Следователь кивнул, будто соглашаясь, и именно в этом кивке было что-то окончательное. Он не возражал ей, потому что её слова уже не имели значения.

 Потом он сказал то, чего она не забудет никогда. Сказал ровно, без угроз, без нажима, будто речь шла о погоде или расписании поездов. Нужно найти виновного быстро, иначе будут вопросы сверху. А отвечать на вопросы сверху никто не любит. Поэтому виновной будет она. Не потому что доказано, а потому что так проще.
В этот момент у неё перехватило дыхание. Она вдруг поняла, что слово «виновен» не имеет отношения ни к правде, ни к лжи, а только к удобству. Серёга был мёртв, склад продолжал жить, а она стала самым подходящим вариантом для закрытия дела.

 Её попросили дать показания письменно. Она сидела за столом и выводила буквы, чувствуя, как каждая строка будто липнет к пальцам. Бумага была чистой, а всё внутри — грязным. Подпись она ставила дрожащей рукой, понимая, что именно этой подписью подтверждает не текст, а свою беспомощность.

 Кто-то спросил про мужа. Вопрос был задан между делом, но она услышала в нём приговор. Она сказала правду, что Виктор просил её признаться, что говорил о том, что так будет проще, быстрее, без лишнего шума. Она сказала, что не могла признаться в том, чего не делала. Следователь внимательно посмотрел на неё и спросил, понимает ли она, что отказ сотрудничать будет трактован против неё. Она кивнула, потому что спорить уже не было сил.

 Следствие тянулось ровно столько, сколько было нужно, чтобы всё выглядело законно. Свидетели путались в показаниях, но это никого не смущало. Документы со склада исчезали и появлялись уже с другими цифрами. Накладные вдруг оказывались переписанными, подписи — подозрительно похожими. Серёга постепенно превращался из живого человека в абстрактного «потерпевшего», а его смерть — в неудобную деталь, которую предпочли не замечать.

 Следователь однажды сказал ей почти по-дружески, что ей выгодно признаться хотя бы частично, что это облегчит участь. Она спросила, за что именно ей признаваться, и он повторил уже знакомые слова про мотив, доступ и возможность. В его голосе не было злобы, только холодная уверенность человека, который знает, что система на его стороне.

 Суд прошёл быстро. Город был маленький, здесь не любили долгих разбирательств. Судья смотрел поверх очков, как смотрят на нечто надоедливое, и говорил усталым голосом, будто заранее знал исход. Риту обвиняли в краже, смерть свидетеля формально не учитывали, но она висела в воздухе, как невидимый груз. Она сказала, что не крала, и собственный голос показался ей чужим, слишком слабым для этого зала.

 Виктор сидел неподалёку. Он не смотрел на неё, только сжимал кулаки и тихо сказал, что признаться будет легче для всех. Она ответила, что не признается, потому что не брала. Судья закрыл глаза, словно устал слушать одно и то же, и объявил приговор сухо и без эмоций. Три года. Исправительно-трудовая колония.
Кто-то в зале вздохнул. Галя стояла рядом, шевелила губами, будто хотела что-то сказать, но Рита не повернула головы. В тот день слово «поддержка» потеряло для неё всякий смысл. Сына она увидела уже на улице, через стекло, он плакал и не понимал, почему мама уходит с чужими людьми.

 Она сказала себе, что всё будет хорошо, потому что иначе нельзя. Нельзя было плакать, нельзя было кричать, нельзя было сопротивляться, когда твою судьбу оформляют так же спокойно, как списание товара.

 Первый день в колонии был наполнен металлом, шумом и холодом. Чужие руки, чужие взгляды, чужие слова, которые ранили тише ножа. Одна женщина, сидевшая давно, посмотрела на неё и тихо сказала, что она села не за банки, а за то, что оказалась рядом, когда умер свидетель. Тогда Рита впервые поняла, что холоднее всего не стены и не решётки, а то, что поселяется внутри.
И только через несколько дней до неё дошло, что колония — это не тюрьма для тела. Это тюрьма для времени, для памяти и для права оставаться человеком.