Радиомозг в современной действительности 11

Великая скорбь начнется с великого снегопада.

Все начинается со света.
Все возвращаются в свет.
Вот с чего я хотел бы начать.



Глава 1

Он проснулся и увидел себя на привычном месте, рядом с кофемашиной. В пробуждении не было ничего необычного, разве что он отчетливо помнил, как недавно умирал.
Хвост воспоминаний, связанный с последним посещением КП, крутился где-то в воздухе, в атмосфере планеты под кораблем, извиваясь сказочным драконом, дразнящим и зовущим вернуться. Сердце билось спокойно, дыхание было ровным, не было и намека на суету.

— Ты снова отмочил меня в ванне с валерьянкой? — спросил он кота, зная его тайные пристрастия.

— Конечно. А ты хотел снова умереть после смерти? А так сидишь себе спокойно. Сейчас придешь в себя, как после просмотра кинофильма, и будешь пить кофе.

Он посмотрел вокруг и понял, что рыжий кот, как обычно, прав. Функции нового тела уже начали привычно восстанавливаться. Он увидел руки, ноги, покрутил головой. Было немного необычно, но процентов на пятьдесят соответствовало тому, что было на КП.
— Ох, уж это странное новое тело, которое, наверное, уже почти и не тело.

— А что же оно тогда такое? — спросил кот. — Звездная материя?

Из динамика в стене послышалось привычное хриплое хихиканье.
— Кофе-то будешь пить или продолжишь размышлять и тормозить дальше?

Он со старческим и привычным кряхтением попытался встать со стула, но тело сделало легкий скачок, и он чуть не влетел в стену корабля.

— Аккуратнее, — сказал кот. — Оно, конечно, восстанавливается в тысячи раз быстрее, но ломать здесь ничего не нужно. Итак передряг нам с тобой хватает.

Свежий кофе напомнил ему о том, что человеку совсем немного нужно, чтобы забыть не только одну прошлую жизнь, но и вообще все свои прошлые жизни на КП.

— Человеку — да. Но было бы чего вспоминать. Что может быть интересного в трехмерном мирке с его суетой и примитивными головоломками на тему «когда же придет мой трамвай»? Говорятор, конечно, работает там у всех постоянно, пытаясь скрасить пустую реальность. Истинный свет, очутившись в котором они бы точно сошли с ума, поэтому говорятор их туда и не пускает.

— Снова у тебя аналогии платоновской пещеры? Действительно, если оторвать сидящих в креслах кинозала клопунпайцев от просмотра фильма, протащить их насильно к свету, то они умрут от страха.

— Неужели ты не помнишь, как в минус двадцать бродил по улице и пытался набрать в свои несовершенные легкие хоть немного воздуха? Потому что у тебя останавливался говорятор и ты пытался дышать, чтобы появились хоть какие-то мысли. А потом, когда дыхание восстанавливалось, шел домой, чтобы через час снова выйти на улицу? Процесс эволюции бесконечен, пока он не наберет свой ритм и темп через одного человека и не перейдет еще на многих.

— Но ведь я никогда ничего не делал, не полагался ни на что существенное, не пытался реализовать то, чего не было в мире. Как мне было по-другому узнать, что есть на самом деле?

— Верно, ты никогда ничего не делал, — сказал кот. — Все, что ты делал, — это прикасался к общему полю суеты, которое там, на Клопунпае, называется жизнью. Ну и все. Разве в этом было хоть что-то великое или значимое? Конечно, нет. Теперь ты видишь это более отчетливо: все эти робкие фигуры тебя, возникающие как из-под земли и в землю же уходящие. Долины печали и усталости, без которых бы не было холмов возвышенности и минутной отрешенности.

Он окинул взглядом прожитую жизнь и увидел себя, которым уже не был и вряд ли захочет себя такого повторить. Но в цепочке за последним клоном «av» стояли другие, чем-то похожие, но все больше эгоистичные и все больше погруженные в свои говоряторы, как осьминог — в свои собственные щупальца.

— Задумка была, кстати, неплохая. Этакая вечно страдающая фигура, обиженная жизнью как только можно, без малейшего намека на прозрение и полностью погруженная в свой говорятор, как правильно ты заметил только что.
Рыжий кот привычно читал его мысли.

— Бывает. Но все равно ты должен признать, что было много интересного. Шанс, так сказать, был. Хотя и ничтожно малый, но все же — впереди вечность. Тем более, вечность на корабле никогда не сравнится с вечностью в любом поповском раю или аду.

— Вечно ты своим поповско-клопунпайским. И так не одна эпоха там прошла, когда прикормленные Кришной и другими устраивали себе шикарную жизнь по меркам Клопунпая. От них и родилась вся эта тягомотина про то, что жизнь — это страдание, и про рабское подчинение своей животной природе… Иногда мне кажется, что тему эволюции придумали тоже их последователи. И вот сейчас, прямо в космос, я хочу сказать, что шли бы вы все на три буквы! Он подошел к толстенному иллюминатору и прокричал: «Поповщина, реинкарнация, рай и ад — идите все лесом!»

— Смотри, чтобы кофе не остыл, — заботливо сказал кот. — Столько эмоций по поводу одной бесполезно прожитой жизни у тебя еще ни разу не было.



Глава 2

— Ты, кстати, был со мной в последний раз?

— Да уж, последний. Мне кажется, что я больше никогда не вернусь на эту планетку. По крайней мере, в ближайшую тысячу лет, а может быть, даже десять тысяч. Да и зачем вообще на нее возвращаться? Ведь все на ней устроено циклически для обучения душ. Разве что еще раз в XX век, с Modern Talking, и пусть уж на этот раз у меня будет кассетный плейер Sony. Ну и куда-нибудь во времена Кришны или Будды, хотя, может быть, там будет и не так уж интересно.

Из динамика в стене послышалась любимая мелодия и текст, который вызвал бы подозрения в неадекватности, если бы прозвучал на Клопунпае:

Песня корабельного Говорятора:

Ты звонишь мне глубокой ночью.
Голос твой — просто вибрация воздуха в ухе.
Ты говоришь о нём, о любви, что горит, как боль.
Ты спрашиваешь: «Луи, что мне делать с этим пламенем?»
Я слышу только историю. Историю ума.
Историю «меня» и «него» и потерянного рая.
В ней нет ни тебя, ни его. Есть только мысль.
А мысль — это не ты. Ты — тишина за ней.

[Припев]
О, луи-луи-луи, моя лу-у-у-и...
Расслабься. Дыши.
Ты — не эта боль в груди.
Ты — пространство, где она возникает и уходит.
Луи-луи-луи, моя лу-у-у-и...
Отпусти сценарий. Просто будь.
Любовь, о которой ты плачешь, — это жизнь.
А ты от неё убегаешь в свою мысленную драму.

[Куплет 2]
Ты говоришь: «Он — часть меня, я умру без него».
Это красивый сон ума, цепляющегося за форму.
Ты не умрёшь. Умрёт только идея о «себе»,
Которой для существования нужен «другой».
Пойми: ты не можешь потерять то, чего у тебя никогда не было.
Ты не имел его. Ты был им в моменты присутствия.
Когда не было «тебя» и «него», а было просто Бытие.
Вернись туда. В это Сейчас. Это твой единственный дом.

[Мост / Инструментальный проигрыш]
(Здесь нет страстных синтезаторных пассажей, а лишь созерцание звука как он есть, наблюдение за тем, как нота возникает из тишины и растворяется в ней).

[Припев — Осознанный]
О, луи-луи-луи, моя лу-у-у-и...
Ты уже целое. Ты уже полно.
Не ищи счастья в нём. Оно — в твоём сознавании этого поиска.
Луи-луи-луи, моя лу-у-у-и...
Любовь не требует обладания.
Любовь — это глубочайшее «да», сказанное настоящему моменту,
Какой бы формы он ни принимал — с ним или без него.

[Аутро]
Всё, что есть — это Сейчас.
Да. Да. Да.
Просто...
...тишина.

Пока играла песенка, кот принялся танцевать, выделывая знакомые па. Но тут, на корабле, это смотрелось очень странно.
Запыхавшись, кот присел в кресло и вытянул лапы.

— Ничего не происходит просто так, как ты видишь. Даже местное тело все равно вспоминает то, что было когда-то, очень давно. Ну, ты понял?

Он понял, что сейчас в него полетит либо тапок, либо даже бокал с кофе, и попытался побыстрее сообразить, что же именно ответить. Но его тело просто встало с кресла и принялось отплясывать похожий танец…

— Вот так-то, — сказал кот. — Нечего тут выпендриваться. Вечно тебе все самое элитное и эпичное подавай.



Глава 3

Они мирно пили кофе. Корабль все еще дрейфовал где-то в районе Клопунпая. Неожиданно, со второй чашки кофе до него дошло, что кот снова пошутил над ним.
Кафе. Лахесис. Вечная скамейка посреди бушующего Бермудского треугольника. Квантовый скачок на стул в кафе. Почему они снова здесь и почему ему кажется, что он только что умер? Явно это была очередная шутка, но в чем был ее смысл?

— Ты снова решил подшутить надо мной, чтобы я вспомнил последнюю — и снова бесполезно прожитую — жизнь? И протащил меня через посмертные воспоминания в ванне с валерьянкой? Но зачем?

— Это была техническая необходимость. В кафе просто кое-что случилось, пока ты приходил в себя, упершись головой в витрину. Нам с Лахесис пришлось срочно переместиться, но ты был к этому точно не готов. Поэтому я тебя макнул в ванну, чтобы у тебя был повод задуматься еще раз.

— Ну вот, все как обычно. — Он отхлебнул кофе. — Еще раз и еще раз. Можно сойти с ума от такого однообразия. Но вот время, к счастью, не властно надо мной на орбите Клопунпая, поэтому мне не грустно и не одиноко от собственной бесполезности.

— Ну вот, поэтому мы здесь и отдыхаем, чтобы не возвращаться снова и снова к однообразию. Хотя тебе бы точно еще разок-другой не помешало это сделать.

— Ну уж нет. Мы и так улетели оттуда в дни великой скорби. Помнишь, как ты смотрел в иллюминатор на то, что случилось с планетой? А теперь снова все как новенькое.

— Да, это странная планетка постоянных обновлений, — ответил рыжий кот. — На ней вообще происходят странные дела, и чтобы о них оставалось меньше памяти, все возвращается на круги своя.

— И сколько же лет длятся циклы?

— Мне кажется, что совсем немного. Может быть, лет по двести-двести пятьдесят каждый. Итого вся эта клопунпайская история занимает около тысячи лет. Но даже внутри циклов есть время беспамятства, а уж тем более потом. Это удобно для всех. Удобно возвращаться снова и снова туда, где ты уже был, и может быть, кое-что для тебя будет знакомо, хотя память обязательно отключат, чтобы никто не спешил домой.

— Но ведь дом у каждого будет разный. Я вижу на орбите только твой космический корабль, а не миллионы челноков и странников.

— Да, так и есть. Ты забываешь, что это планета низших животных перерождений. У нее есть свои круги рая и ада, которые, скажем так, не видны с поверхности. Туда и уходят души, теряющие свои тела, — страдать или отдыхать. Большой разницы нет.

— И ты слышишь, какая вселенская скорбь доносится от этих душ? Тебе жалко их?
Вопрос рыжему коту был чисто риторический, потому что он сам не мог понять, как точно относиться к страданию на Клопунпае, осознавая только, что воспроизводил его собственный говорятор.

Продолжение следует.











Дополнение:
Книги найденные на борту корабля:

КАССАНДРА. МОЛЧАНИЕ ПРОРОЧИЦЫ
(Миниатюра в шести видениях)

ВИДЕНИЕ ПЕРВОЕ: ПЕСОК И КРОВЬ

Всё началось с песка. Тёплого, золотого песка храма Аполлона Сминфейского, за сотню миль от Трои. Ей было шестнадцать, и бог говорил с ней. Не голосом — знанием, возникающим в уме, как своё собственное. Она видела нить жизни каждого, кто входил во двор: болезнь, первую седину, дату последнего вздоха. Это было прекрасно и страшно, как взгляд в бездонный колодец.

А потом Он явился. Не в видении — во плоти. Юноша неземной красоты, от которого пахло лавром и горячим камнем. Его присутствие жгло кожу.
— Ты моя жрица, — сказал он, и это было не предложение. Закон.
В её уме вспыхнули образы: она на алтаре, не как служительница, а как дар. Его руки, холодные, как мрамор. Вечное пророчество в обмен на свободу.
— Нет, — прошептали её уста. Голос был тихим, но в нём звучала вся её будущая сила. — Дар — не оковы.

Мгновение тишины. Потом — смех, от которого задрожали листья священного лавра.
— Так будь по-твоему, — произнёс голос, уже звучавший только в её голове. — Дар останется с тобой. Но пусть платой за него будет твоё одиночество. Никто и никогда не услышит правды в твоих устах. Они будут звать тебя безумной. Ты будешь знать конец всех дорог и не сможешь свернуть с своей.

Первый удар пророчества пришёл тут же. Не образ — вкус. Медный, солёный вкус крови на губах. И запах — пепла, смешанного с морской солью. Запах павшей Трои.




ВИДЕНИЕ ВТОРОЕ: СМЕРТЬ, КОТОРАЯ СМЕЁТСЯ
Она стояла у деревянного бока, и троянцы смеялись. Смеялись, обнимаясь, ликуя. Десять лет! Десять лет крови у их стен — и вот он, дар богов, знак прощения, чудо из дерева и пеньки. Царь Приам, её седой отец, смотрел на коня со слезами умирения. Гекуба, мать, кивала, утирая глаза. Герои — Эней, Деифоб — спорили, как втащить диковинку в город.

А Кассандра видела.

Она видела не дерево, а тёмную, дышащую утробу. Видела, как в смоляной темноте блестят белки глаз и сжимаются пальцы на рукоятях мечей. Слышала не праздные песни, а сдержанный стук сердец тридцати воинов, пахнущих потом, страхом и надеждой. И над всем этим — запах. Тот самый, из храма. Запах пепла и соли.

Она бросилась к колеснице отца, вцепилась в её край.
— Отец! Это гроб! Внутри — смерть! Они выйдут ночью, когда город уснёт!
Приам смотрел на неё с усталой жалостью. «Опять, — говорил его взгляд. — Опять её безумие».
— Дитя моё, война окончена. Боги дали нам знак. Успокойся.

Она металась от одного к другому, хватая за плащи, вглядываясь в лица, пытаясь вложить своё видение им прямо в глаза.
— Эней! Ты должен верить! Здесь — Одиссей! Здесь — Менелай! Они дышат, они ждут!
Эней мягко, но твёрдо отстранил её руку.
— Сестра, твои страдания ранят нас больше, чем любые греки. Иди, отдохни.

Последней надеждой был жрец Лаокоон. Он смотрел на коня с тем же немым ужасом, что и она. Он шёл, чтобы закричать, чтобы пронзить копьём этот деревянный обман… Но из моря уже выползали две тени. Длинные, гибкие, чешуйчатые. Кассандра открыла рот, чтобы предупредить и его, но в горле встал ком. Проклятие. Она могла только смотреть, как морские змели, посланные Афиной, впиваются в плоть жреца и его сыновей, душат, крушат кости. Их крики смешались с воплями ужаса толпы.

И тогда троянцы уверовали. Не в предупреждение Лаокоона, а в «казнь богов» за оскорбление дара. Крики «В город! Втащить его!» заглушили всё.

Кассандра стояла, прислонившись к холодной стене. По её щекам текли слёзы, но внутри была пустота, выжженная этим знанием. Она видела, как под колёса катят брёвна, как натягиваются канаты, как гигантское изваяние со скрипом и грохотом движется к Скейским воротам. За ним, в щель между стеной и деревянным животом, сыпался песок. Тот самый, храмовый песок. Он струился, как время, которое нельзя повернуть назад.

Кто-то из женщин подошёл, накинул на её плечи плащ.
— Бедная. Её ум не вынес радости.
Они увели её, почти не сопротивляющуюся. За спиной грохотали ворота, закрываясь навсегда. Она знала — вместе с конём они вкатили в город свою смерть. И последним, что она услышала перед тем, как её отвели в темноту дворца, был ликующий крик изнутри чрева: глухой, приглушённый удар меча по дереву. Сигнал. Они были дома.




ВИДЕНИЕ ТРЕТЬЕ: НЕВЕСТА АИДА
Её вели к кораблям, но она шла, как на брачное ложе. Руки связаны за спиной не грубой верёвкой, а тонкой золотой нитью — символ позора, драгоценный ярм пленницы. Платье, когда-то белое, было порвано у плеча, и через дыру зияла кожа, холодная от морского ветра. Но Кассандра не чувствовала холода. Она чувствовала огонь. Он горел не снаружи, а внутри черепа, выжигая из неё всё, кроме видений.

Толпа троянских женщин, таких же пленённых, шла, рыдая. Они оборачивались на дым, чёрным столбом встававший над родным городом, на красные отсветы на низких тучах. Они выли, царапали себе лица, прижимали к груди чужих детей.

А Кассандра пела.

Голос её был чистым, высоким, нечеловечески спокойным. Она пела гимн брачный, гимн Аполлону Гименею.
— О Гименей! О Гимен! — лились слова, заставляя женщин замолкать от ужаса. — Благослови брачное ложе! Благослови факел, что ярче пылает, чем стены Илиона!

Она обернулась к Гекубе, своей матери, сошедшей с ума за одну ночь, вывёрнутой наизнанку горем, как вывернута её собственная мантия.
— Радуйся, мать! Твоя дочь идёт под венец! Жених мой — владыка тысяч кораблей, царь царей, скипетроносец Аргоса! Его дворец ждёт меня! — В её словах не было иронии. Была страшная, неоспоримая правда. Она видела этот дворец. Видела залитые кровью стены, тень с топором, сеть, брошенную на пороге.

Гекуба завыла, попыталась вырваться из рук стражи.
— Дитя! Закрой рот! Они убьют тебя!
— Убьют, мать, — согласилась Кассандра, и её улыбка была светла и ужасна. — Но сначала — брак. Сначала — постель, где он коснётся меня, и в тот же миг рука его жены коснётся его горла. Мы будем связаны. Он, я и она. Навеки.

Она подняла связанные руки, будто поправляя фату из невидимого воздуха.
— Смотрите! — крикнула она толпе. — Видите факелы? Гименей! Гимен! Я иду к ложу, омытому кровью Атридов! Там ждёт меня мать, убившая свою дочь! Там ждёт меня муж, принёсший в жертву свою! Какая честь! Какая слава для последней из Приамид!

Солдат, толкнувший её в спину, был бледен. Он крестился левой рукой.
— Взбесилась окончательно, — пробормотал он, но в его голосе был страх. Не перед безумием — перед ясновидением. Перед тем, как её слова вонзались в будущее, как нож в масло.

Она ступила на сходни. Дерево прогнулось под её ногой, как когда-то прогнулись доски под копытом деревянного коня.
— О Гименей! — пропела она в последний раз, глядя на багровое лицо Агамемнона, смотревшего на неё со смесью вожделения и суеверного страха. — Я приношу тебе в дар гибель дома. Принимай свою невесту.

И шагнула в темноту корабельного чрева. Запах смолы, пота и моря ударил в ноздри. Тот же запах, что и в троянском коне. Ничего не изменилось. Она просто перешла из одного чрева-гроба в другое.




ВИДЕНИЕ ЧЕТВЁРТОЕ: КРОВАВАЯ НИТЬ
Дворец в Микенах давил. Не размерами — весом. Весом старой, прилипшей к стенам крови. Кассандра стояла у порога, и воздух вокруг неё вибрировал от криков, которых ещё не было. От запахов, которые только должны были подняться.

Агамемнон, её «жених», уже вошёл внутрь. Он шёл по пурпурному ковру, растянутому до самых дверей, как по высохшему руслу реки. Он не видел, что каждый его шаг оставляет кровавый след. Не слышал, как ткань ворчит под его ногами: «Оскорбление… Гибель… Оскорбление…».

Она закрыла глаза. И тут же увидела.

Не будущее. Прошлое. Оно жило здесь, въелось в камни, как копоть.

Младенец на алтаре. Белое тельце, перетянутое золотыми повязками. Крик, заглушённый дымом ладана. И жар — нестерпимый жар жертвенного огня, пожирающего плоть его собственной дочери, Ифигении. Жар, от которого Агамемнон отвернулся, но который навсегда остался в складках его царской мантии.

Кассандра вздрогнула, почувствовав тот жар на своей коже. Она открыла глаза. Перед ней стояла Она. Клитемнестра. Жена. Мать зажаренного ребёнка.

Царица была прекрасна, как отточенный кинжал. В её улыбке сверкала сталь. В протянутой руке — не жест гостеприимства, а мера. Мера мести.
— Войди, пленница, — голос её был сладок, как запекшаяся кровь. — Добро пожаловать в дом Атридов.

И тут нить видений оборвать было уже нельзя. Оно хлынуло, сминая время в один клубок.

Кассандра заговорила. Не ей. Через неё. Голос стал низким, мужским, старым — голосом пророка, который сам стал жертвой этого дома.
— Я вижу… детоубийство. Младенец, пожранный своими же. — Она говорила о Фиесте, о пире, где ему подали его собственных детей. Видела это так ясно, будто стояла рядом, чувствуя запах жареного мяса и слыша безумный хохот.

Она повернула пустой взгляд к Клитемнестре.
— А это… новое детоубийство. Мать, поднявшая руку на мужа… и на меня. — Её собственный голос вернулся, звонкий и разбитый. — Сеть! Видишь сеть, женщина? Ты закинула её для льва, но попадёшь в неё сама. Собственный сын придёт за тобой с мечом!

Клитемнестра побледнела, но не от страха. От ярости. Её тайна, так тщательно сплетённая, была вывернута наизнанку перед рабами и слугами.
— Заткните ей рот! Уведите эту безумную тварь!

Но стража замешкалась. На них накатила волна ужаса от её слов.

Кассандра упала на колени, уставившись в узор ковра. Она видела сквозь камень.
— Здесь… под нами… Они все здесь. — Она водила руками по воздуху, будто ощупывая невидимые фигуры. — Тени тех, кого этот дом поглотил. Они жаждут. Они ждут новой крови. Она придёт. Сегодня.

Она подняла голову и засмеялась. Смех был леденящим, чистым, как звон стекла.
— Зачем вы боитесь? Я уже мёртвая. Я умерла в ту секунду, когда песок храма коснулся моих губ. Я — лишь голос. Голос, который вы должны услышать, но не услышите. Голос правды в мире лжи. Смотрите! — она вскинула руку, указывая в закрытые двери мегарона. — Он уже лежит в ванне! Серебряный топор уже поднят! Гименей! Гимен!

И, вскочив, сорвав с головы повязку рабыни, она сделала последний шаг через порог. Не как жертва. Как свидетель. Как та, кто, наконец, идёт туда, где её пророчества сольются с реальностью в один немой, кровавый крик.

Она шла навстречу своей гибели, зная каждый её миг. И в этом знании была невыносимая, освобождающая ясность.




ВИДЕНИЕ ПЯТОЕ: ТЕНИ В ЧЕРТОГЕ
Двери мегарона захлопнулись за ней, отсекая внешний мир. Здесь пахло иначе: паром, душистым маслом и… медью. Свежая медь. Воздух был влажным и тяжёлым.

Агамемнон лежал в глубокой мраморной ванне. Его тело, обмякшее от тепла и усталости, было беззащитным. Глаза закрыты. Он не видел, как из-за колонны выходит тень. Не тень — форма, воплощённая ярость в одежде царицы. В руках у неё сверкал не топор — длинный, тяжёлый пелек, двусторонний боевой топор, священный символ царской власти, который теперь должен был её оборвать.

Кассандра не смотрела на живых. Она смотрела на мёртвых. Они уже собрались.

Над ванной колыхался полупрозрачный образ девушки с распущенными волосами и широко открытыми, пустыми глазами — Ифигения. Из её горла сочился не кровь, а тёмный, как смоль, дым.

В углу, обнявшись, стояли двое мальчиков-подростков с бледными, скорбными лицами. Их животы были разверзнуты. Дети Фиеста. Они молча указывали пальцами на Клитемнестру.

И повсюду — другие, безликие тени, жертвы этой родовой ярости, заполнявшие зал тихим шепотом, похожим на шорох сухих листьев.

Клитемнестра приблизилась к ванне. Её лицо было искажено не злобой, а нечеловеческой концентрацией. Это был акт ритуала. Мести-жертвоприношения.
— За нашего ребёнка, — прошептала она. И это были не слова, а выдох, клятва, произнесённая над алтарём.

Кассандра наблюдала. Она была зрителем в театре, где пьесу написал рок, а актёры лишь исполняли заученные роли. В ней не было страха. Была лишь завершённость.

Удар.
Глухой, влажный звук, ужасающе тихий в этом каменном мешке. Потом — второй.
Агамемнон вскрикнул не голосом, а хрипом, прерванным клокотанием. Его тело дернулось, и тёмно-алая река хлынула по белому мрамору, смешиваясь с пеной и маслом. Пар над водой стал розовым.

Клитемнестра отступила, тяжёлый пелек в её руке капал. Она дышала часто, как после бега. И тут её взгляд упал на Кассандру.

— Теперь твоя очередь, троянская гадина. Ты слишком много знаешь.

Тени вокруг зашевелились, заволновались. Они ждали и её.

Кассандра не стала бежать. Она сделала шаг навстречу, разрывая последнюю нить, что связывала её с миром живых. Её голос прозвучал ясно и спокойно, заглушая предсмертный хрип царя в ванне.
— Торопись, женщина. Твоя судьба уже точит клинок для тебя самой. Орест идёт. Он не простит.

Клитемнестру передёрнуло от ярости. Она взмахнула топором, но это был уже не ритуал, а просто убийство. Грязное, поспешное.

Кассандра увидела вспышку стали на периферии зрения.
И в тот последний миг, когда лезвие рассекало воздух, проклятие пало. Не с неё. С них.

Внезапно, с невыразимой ясностью, она увидела то, чего никогда не могла видеть при жизни. Она увидела лица тех, кто слушал её у дверей дворца. Солдата, который побледнел. Старую рабыню, которая зажмурилась. Юношу-певчего, в чьих глазах вспыхнуло понимание.

Они услышали. Не все. Но некоторые — да. Её слова упали в их души, как семена. Они прорастут. Станут слухами, потом — песнями, потом — правдой, которую уже не скроешь. Её голос не умрёт с ней. Он уйдёт в землю и выйдет из неё эхом в устах аэдов.

Удар обрушился на неё. Острая, холодная вспышка в шее. И тогда… тишина. Тишина после десяти лет непрекращающегося шума видений. Тишина после криков, что никто не слышал. Благословенная, абсолютная темнота.

Последним ощущением был не боль, а тот самый вкус. Медный, солёный вкус крови на губах. Тот же, что в храме. Круг замкнулся.

Тени в чертоге замерли, а потом медленно стали растворяться. Их работа была закончена. Здесь воцарилась только смерть, дающая временную, обманчивую передышку перед новой бурей.

ЭПИЛОГ: ГОЛОС ИЗ ЦАРСТВА ТЕНЕЙ
А где-то в вечном сумраке Аида, среди шелестящих, бесплотных душ, одна тень стояла особняком. Она не металась и не стонала. Она смотрела. Сквозь туман забвения, сквозь толщу земли — туда, где живые по-прежнему ходили по кругу, наступая на те же грабли истории.

И когда через годы к этим берегам спустился новый герой с мечом и щитом, когда он попросил совета у мёртвых, она вышла на его зов. Не для того, чтобы рассказать о будущем. Оно было всё тем же.

Она вышла, чтобы напомнить.

Её голос, лишённый плоти, звучал в сознании Одиссея, пришедшего за знанием:
— Слушай, хитрец. Слышишь ли ты скрип дерева под копытом коня? Чуешь ли запах пепла, смешанного с солью? Видишь ли пурпурную ткань под ногами, ведущую в дом?

Предостережение — вечно. Глухота — избирательна. Я — Кассандра. Я — эхо правды, в которое никто не верит. До тех пор, пока не станет слишком поздно.

Помни об этом. И иди. Свой круг тебе ещё предстоит пройти.

И тень растворялась в тумане, оставляя после себя не страх, а странное, тяжёлое знание. Знание о том, что трагедия — не в пророчестве. Трагедия — в выборе не слышать его. И этот выбор живые будут делать снова и снова. А её голос — голос неуслышанной истины — будет звучать вечно, пока есть у кого-то уши, чтобы его не услышать.

Конец.