Реквием

               

     Январским вечером после концерта симфонической музыки, когда последние зрители покинули здание филармонии, в зале остался только оркестр. Это выступление было последним перед зарубежными гастролями, и все его участники с волнением ждали этого события. Со стен фойе в тусклом лунном свете витражных окон филармонии, безучастно следили за судьбой созданных ими произведений Чайковский, Мусоргский, Балакирев и композиторы более позднего периода: Шостакович, Прокофьев, Щедрин. По другую сторону от входа симметрично расположились иностранцы: Бах, Моцарт, Бетховен и, соответственно, Равель, Дебюсси, Эллингтон. В запасниках филармонии были портреты и других музыкальных гениев, которых вывешивали попеременно с висевшими сейчас. 
   Оркестр задержался по требованию дирижера Марка Михайловича Каца, с гордостью носившего известную в музыкальном мире фамилию, но, к сожалению, не имеющего к ней непосредственного отношения. Через день предстояли гастроли в Турцию, где оркестр должен был дать по три концерта в  Стамбуле, Анкаре, Газиантепе и Анталье, поэтому сегодняшнее выступление рассматривалось как генеральная репетиция перед поездкой. Марк Михайлович напомнил, что турецкая публика достаточно хорошо разбирается в симфонической музыке, и надо очень постараться, чтобы заслужить их признание. Далее он устно прошелся по наиболее сложным местам  партитур, еще раз сосредоточившись на замысле и мелодической линии исполняемых произведений.
   В каждом городе планировалось дать по три концерта за неделю. Первое отделение предполагало исполнение увертюры к опере "Руслан и Людмила" Глинки и концерт для скрипки с оркестром Шостаковича, а второе было целиком посвящено  шестой  "Патетической" симфонии Чайковского.  Такой подбор произведений по замыслу Каца должен был расширить представление публики о русской классической музыки. 
   Лететь предполагалось на этот раз "налегке", не обременяя себя хлопотами о перевозке крупных инструментов. Принимающая сторона обязалась предоставить их в нужном количестве и соответствующего уровня, поэтому с собой музыканты брали только инструменты, с которыми пускали в салон самолета. Четыре скрипки и два альта представляли культурную ценность, что повлекло особое оформление их вывоза за границу, а концертмейстер виолончелей согласился играть только на своем инструменте, вынудив организаторов приобрести для него отдельный билет.

2

   Клавдия Рейнгольд была бессменным библиотекарем оркестра. Она начинала арфисткой, но несчастный случай, лишивший ее пальца, поставил крест на карьере музыканта. Однако из сострадания Клаву оставили в оркестре в должности библиотекаря. Сколько раз его руководитель Илья Семенович Мирный благодарил судьбу за то, что та послала ему Рейнгольд. Более ответственного и скрупулезного человека он не встречал. Клаву любили все в оркестре и за его пределами. Она никого никогда не подводила, и в нужное время на пюпитрах всегда стояли нужные ноты. Клава всему научилась у старого оркестрового библиотекаря, работавшего с самого начала создания коллектива. Прощаясь, он произнес знаменитую фразу, на разные лады повторяемую до сих пор: "Отныне мое дело в надежных руках! Можете играть спокойно!" С первой встречи Клава казалась открытой и наивной, но никто не считал ее простушкой, и на то были причины. Она настояла , чтобы в дверь помещения, где хранились ноты, врезали замки особой сложности, а ключи от них хранились только у нее и руководителя оркестра. Как-то вечером Рейнгольд задержалась в филармонии и, проходя по коридору, заметила человека, явно пытающегося открыть замок в помещение с нотами. Она незаметно подошла и дружелюбным голосом предложила открыть дверь своим ключом. От неожиданности человек застыл, соображая что делать. Клава быстро достала ключи и открыла дверь.
- Да вы не пугайтесь, заходите. Я могу подобрать то, что вам надо, – и легонько подтолкнула его внутрь. Приветливый тон и искренность Клавы подействовали успокаивающе, и он вошел. Тогда Рейнгольд резко толкнула его в спину и, захлопнув дверь, быстро повернула оставленный в замке ключ.
- Если вы будете вести себя спокойно, без агрессии, то ответите только за попытку проникнуть в чужое помещение, но если попытаетесь что-нибудь испортить, то пойдете за ограбление и порчу государственного имущества, а это до восьми лет. Кстати, на окнах чугунные решетки, а дверь только одна.
Эта фраза пришла Клаве на ум неожиданно из какого-то фильма, и сколько дают за ограбление и порчу, она не имела понятия. Грабителем оказался простой воришка, которому кто-то рассказал о больших деньгах, остающихся в филармонии после концертов, а дверь с "хитрым" замком он принял за хранилище этих богатств, но к несчастью пришлось иметь дело с Рейнгольд, за которой после этой истории закрепилось прозвище Мегрэ.
      Год назад в оркестр по конкурсу взяли молодого способного гобоиста Бориса Рюмина. Решающим фактором для принятия положительного решения была  мечта музыканта, чтобы по ноте "ля" первой октавы его гобоя настраивался весь оркестр, о чем он и поведал комиссии. Борис оказался человеком общительным, но никогда не пренебрегающим тем, что помогало приблизиться к его мечте, поэтому он дольше задерживался в филармонии после репетиций и приходил на них раньше других. Большинство смотрели на такое упорство снисходительно, списывая его на здоровые амбиции начинающего музыканта, но были и те, кого Рюмин раздражал чрезмерным старанием. Прежде всего к ним относился концертмейстер гобоев Соболенко Иван Степанович. Он знал, о чем мечтал Борис и не собирался отдавать свое "ля" молодому выскочке. В оркестре Каца было два гобоиста, что сразу делало Рюмина подручным у ответственного за пульта, которым, естественно, являлся Соболенко. Ответственность за переворачивание нот на пульте целиком лежала на подручном, и Иван Степанович, не преминув использовать право начальника, часто делал замечания Борису по поводу его нерасторопности. На самом деле тот в большинстве случаев этого не заслуживал, но старался не спорить со своим концертмейстером и в результате стал так выполнять обязанности переворачивающего ноты, что не оставил Ивану Степановичу повода для придирок. Тогда Соболенко перенес критику на игру Рюмина, но после похвалы Бориса дирижером перестал обращать на него внимания, превратившись в молчаливого соседа.
   Общая численность симфонического оркестра Марка Михайловича составляла восемьдесят восемь человек. На гастроли обычно весь состав не ездил, посылали тех, кто был задействован в исполнении произведений, входивших в программу концертов. Однако гастроли старались организовывать  таким образом, чтобы в них все участвовали по очереди, будь то поездки по стране или за границу.
   Гордостью дирижера была группа струнных инструментов – от скрипок до контрабасов. Осокин Леонид Модестович, первая скрипка и главный концертмейстер оркестра, был самым уважаемым музыкантом и пользовался полным доверием Марка Михайловича. Нельзя сказать, что духовики были плохи, но в силу нежелания что-либо ломать в сложившимся коллективе, Кац не имел намерения менять состав оркестра. Он знал все слабые и сильные стороны своих музыкантов и предпочитал исправлять ошибки, нежели набивать новые шишки.
   В этот раз в Турцию должно было лететь восемьдесят два музыканта. Кроме того, по просьбе всего оркестра без исключения и по личному убеждению Марка Михайловича на гастроли надо было взять Клаву. Обычно библиотекари работали там, где проходили репетиции и не сопровождали музыкантов в поездках, но Рейнгольд была не просто библиотекарем, она была для музыкантов и психологом, и медсестрой, и нянькой и в свои сорок сумела стать для них нужной. При своей доброте и открытости она умудрилась не быть наивной. С ней делились проблемами даже, годящиеся ей в отцы музыканты. Кац тоже любил выпить с Клавой чаю в ее каморке, не спеша рассуждая о бренностях жизни, но никогда о музыке. Эту сферу своего существования он ревностно охранял, не допуская в нее даже очень симпатичных ему людей. Он говорил о музыке только с высоты дирижерского пульта. При гастролях по России Рейнгольд ехала с оркестром за счет его бюджета, но для поездки за границу требовалось договариваться с принимающей стороной и пройти бюрократию оформления.

3

   Когда все формальности были соблюдены, и настал день вылета, музыканты собрались в филармонии и в ожидании автобусов расположились в фойе. Кто обсуждал предстоящие выступления, кто курил у входа, некоторые дремали. Чувствовалось легкое волнение, проявляющееся в излишней суетливости или молчаливой отстраненности. Клава сидела рядом с Кацем и тоже молчала. Она была напряжена и что-то тихо бормотала.
- Клава, вы, извините, верующая или просто боитесь летать? – не выдержал Марк Михайлович. Рейнгольд смущенно улыбнулась:
- Скорее нет, жизнь пока меня не убедила в неоспоримости веры, и летать мне не страшно. Это я мысленно пересчитываю партитуры и повторяю, в каких контейнерах они лежат.
- А это зачем? В Турции откроем контейнеры, и все увидим, – удивился дирижер.
- У меня партитуры разложены так, чтобы не искать их, роясь в контейнерах. Слева скрипки, в центре альты, а справа виолончели с контрабасами. Выше, это уже другой контейнер, флейты, гобои, кларнеты, фаготы, валторны ну и медные.
- Постой, а ударные с ксилофоном, арфа, рояль?
- Для этого, Марк Михайлович, не нужен контейнер. Все здесь, – она пнула ногой свой чемодан.
- А вещи? Вы же не собираетесь проходить месяц в одном костюме?
- Нет, конечно. Я же представляю и в своем  лице великую русскую классику!
Дирижер в ожидании молча смотрел на Клаву.
- До всего-то вам есть дело, Марк Михайлович! Я проложила вещами пустоты в контейнерах, чтобы зафиксировать партитуры.
Кац не знал что ей ответить: похвалить или поругать. Потом похлопал ее по коленке и произнес:
- В гостинице не забудь погладить.
 Летели четыре с половиной часа. Перелет каждый переносил по-своему. Большинство дремали, кто-то читал или слушал музыку через наушники, а некоторые достали ноты и повторяли программу гастролей про себя. Самолет приземлился днем в аэропорту Стамбула, откуда на автобусах музыкантов доставили в гостиницу. Отель Bentley Hotel Bosphorus относился к классу люкс, но уступал в цене другим такого же уровня, что, впрочем, не сказывалось на комфорте гостей. Он находился недалеко от концертного зала Джемаля Решита Рейя, где должно проходить выступление оркестра, и после обеда всех доставили туда. До первого концерта оставалось два дня, а значит две репетиции. Затем следующий концерт, две репетиции, концерт и перелет в Анкару. Многие музыканты уже бывали в Турции, но в основном на побережье, поэтому Стамбул был интересен всем. Марк Михайлович решил в день прилета репетиций не проводить, а дать людям отдохнуть, погулять, походить по магазинам. Руководитель оркестра, а точнее его директор, хоть и поддержал решение Каца, но выразил опасение из-за большого количества человек, отпущенных в "свободное плавание". Илья Семенович Мирный работал в филармонии директором второй десяток лет. На должность его утвердили после того, как его предшественника посадили на четыре года за банальное воровство, о чем Илья Семенович никогда не забывал. Для Мирного любые гастроли превращались в головную боль, а выезд за границу делал ее непроходящей. Музыкантам он доверял, но тени прошлого иногда всплывали в его памяти, и несмотря на то, что всевидящее око, сопровождавшее в былые годы поездки за пределы родины, закрылось, воспитанное годами работы на ниве культуры чувство настороженности, особенно, когда у тебя на руках восемьдесят с лишним человек, будоражило ум Ильи Семеновича. В десять часов вечера он занял пост в вестибюле отеля с блокнотом в руках, чтобы фиксировать возвращение музыкантов. Первыми появились Марк Михайлович с Клавой.
- Илья Семенович, не сочтите мой вопрос идиотским, – увидев его, сказал Кац и спросил:
– Вы, случайно не служили в армии?
Директор непонимающе уставился на дирижера.
- Да уж, Марк Михайлович, вопрос действительно, как бы это сказать, странный.
- Просто, когда я служил, у нас был старшина, который как и вы сейчас все фиксировал в блокноте, а потом устраивал разбор полетов с отягчающими службу последствиями.
Мирный еще больше удивился, но не тому, что его сравнили со старшиной, а тому, что Кац служил в армии, о чем он переспросил с недоверием:
- Вы служили?
- Да, почему это так вас удивляет? Два года в военном оркестре Центрального военного округа. Дисциплина там была абсолютно армейская. Наряды, строевая, увольнения, гауптвахта. Вот я и спрашиваю, откуда у вас эти старшинские замашки? Вы что, собираетесь взрослых людей в угол ставить?
- Вы, Марк Михайлович, отвечаете только за музыкальную часть гастролей, а я за все остальное.
- Да вы не обижайтесь, на вас действительно лежит огромный груз ответственности, но людям надо расслабиться, отдохнуть. Впереди огромная работа, так пусть уж сегодня они отвлекутся. Я не возражаю, если они немного выпьют. Хорошее вино – это прекрасно. Мы с Клавой продегустировали местное каберне совиньон, приправленное дыней с сыром Дорблю – весьма недурно.
Было видно, что Мирный слушал дирижера из вежливости, не придавая его словам особого значения. Потом он вдруг хитро улыбнулся, поставив Каца вопросом  в замешательство:
- Зачем же вы, Марк Михайлович, развиваете у девушки пристрастие  к вину?
- У вас искаженное представление о действительности, Илья Семенович, – неожиданно ответила Рейнгольд. – Это я настояла, чтобы Марк Михайлович напился, потому что хочу занять место дирижера.
- Кстати, мы ходили  покупать Клаве кое что из одежды, – подыграл Кац, оценив ее шутку, и подставил девушке руку. Директор тоже ухмыльнулся и что-то записал в блокнот.
В итоге день под бдительным надзором Ильи Семеновича завершился благополучно, без потерь, впрочем, музыканты даже не догадывались, что находились "под колпаком" своего директора.
   Как и ожидалось, первый концерт в Стамбуле как и последующие два прошел с большим успехом, после чего оркестр прилетел в Анкару. Столица радушно встретила музыкантов, однако особого интереса к ней они не проявили. Возможно сказалась накопленная усталость или впечатления от пролива Босфор и ощущения, что находишься на границе между Европой и Азией, оставшиеся в памяти после Стамбула, были еще слишком свежи, а возможно, византийский Константинополь с его средневековой историей еще не отпустил своих недавних гостей. В любом случае большинство оркестрантов после обеда остались в отеле и рано легли спать. 
Как уже известно, столичные гастроли завершились не менее успешно, чем стамбульские, и теперь путь лежал в Газиантеп, где находился крупнейший в Турции центр исполнительских искусств. Рейс оказался поздним, и самолет приземлился во втором часу ночи. Несмотря на перелет, длившийся чуть более часа, всем хотелось скорей добраться до постели, поэтому, оказавшись в отели, артисты отказались от еды и разошлись по номерам. Все они находились на внешней стороне коридоров, окружавших по периметру просторный атриум гостиницы. Было около трех часов ночи.

4

   Примерно через час неожиданно появился непонятный гул. Он нарастал с каждой минутой. Вскоре к нему присоединился звук рвущейся материи, как будто где-то под городом, под домами и дорогами трещало огромное полотно. С неба лились потоки воды, и налетали порывы ветра. Все вокруг и внутри пришло в движение. Мебель начала двигаться по комнатам, люстры раскачивались, а предметы падали на пол. Дома стали клониться к земле и некоторые, подчиняясь законам физики, падали или рассыпались как домино. На асфальтах образовались огромные трещины, вокруг все вибрировало и тряслось.
   С первыми признаками землетрясения все постояльцы отеля, большую часть которых составляли музыканты, проснулись и растерянно соображали, что делать. Вскоре, поняв причины произошедшего, люди наспех одевались, хватали документы, инструменты и выбегали в коридор. Лифтами не пользовались, а спускались по лестницам. Когда в атриуме, через который лежал путь к выходу, скопилось много народу, раздался звук, похожий на взрыв, после чего вниз полетели куски верхних этажей. Инстинктивно все кинулись от центра и прижались к стенам по периметру. На верху уже никого не осталось, но люди еще продолжали спускаться с нижних этажей, увеличивая количество толпящихся у стен атриума. Выход завалило и служащие отеля жестами показывали, где еще можно выйти. Образовавшаяся давка мешала быстро покинуть гостиницу, и тут среди гула и криков раздался голос Марка Михайловича:
- Всем стоять! Разделиться парами и по двоя выходить на улицу!
Оркестранты, привыкшие выполнять указания дирижера, подобно сомнамбулам выполнили его указания, и дело пошло быстрее. Когда большая часть постояльцев выбралась из отеля, он пошатнулся и рухнул, сложившись внутрь. Раздавшиеся крики потонули в грохоте падающего здания. Выбравшиеся на улицу стояли с полными ужаса глазами, прижимая руки к груди. За несколько секунд на месте отеля образовалась огромная куча балок, кирпичей и арматуры, на которую медленно оседало всклокоченное пыльное облако.
   Среди испуганных людей, все еще неуверенно стоящих на ногах, с растерянным взглядом ходил Илья Семенович Мирный с блокнотом и записывал музыкантов оркестра. Когда встречался кто-нибудь из своих, его глаза радостно загорались, и он, записав их имена, продолжал свои поиски. Толчки повторялись еще долго, но такого мощного, который разрушил отель и много зданий вокруг, больше не было. Когда пыль осела, и можно было разглядеть последствия бедствия, место, где раньше стоял отель, оцепили красно-белыми лентами. Установили прожектора, привезли собак и спецтехнику, людей попросили отойти подальше и дать возможность работать спасателям. Музыканты собрались возле  директора, который негромко называл их имена и делал пометки в блокноте. В итоге он недосчитался пяти скрипок, двух альтов, двух виолончелей, тромбона, двух труб, двух валторн, кларнета и гобоя. Всего получилось шестнадцать человек.
- А Марк Михайлович? – с тревогой поинтересовался Леонид Модестович Осокин – концертмейстер оркестра. Все стали крутить головами.
- Марк Михайлович, вы здесь? – крикнул Мирный. Никто не ответил.
- Он с Клавой, вроде, стоял перед выходом и помогал избежать толкучки, – вспомнил Борис Рюмин. Наступило молчание.
- Ужасно!  Этого не может быть! – стали раздаваться женские голоса.
- Это природа, здесь, к сожалению, все может быть, – с грустью произнес Илья Семенович. – Но еще не все потеряно, может быть живы – с надеждой добавил он.
- А смотрите, гостиница не рассыпалась как дом рядом, она сложилась как домино. Должны быть пустоты между балками, – заметил Борис. – Ведь там был атриум, и она начала рушиться внутрь, а остов остался стоять. 
- Точно, когда сваливаешь домино в кучу, образуются горки из костяшек, а между ними пространство. Это как торосы во время ледохода, – добавил тубист Глеб.
Многие стояли, утирая слезы, кто-то молился. Все молча смотрели на руины, под которые остались их товарищи и возможно благодарили судьбу за свое спасение, а возможно думали, насколько они беззащитны перед природой, которая подарила им жизнь, а теперь так бездумно и безразлично ее забирает. 
Руины домов, аккуратно ступая, обследовали спасатели с собаками. Иногда старший поднимал руку и что-то говорил, после чего все молча замирали, давая возможность слушать тишину. Вдруг откуда-то донеслись прерывистые звуки  трубы, сквозь которые послышалась скрипка. Затем к ним присоединился тромбон уже с другой скрипкой, это был альт.
- Это же Чайковский, концерт для скрипки с оркестром, вторая часть! – радостно воскликнул Леонид Модестович. Люди оживились. Теперь уже у всех текли слезы, слезы радости. Все вплотную подошли к оцеплению и старались на разных языках объяснить, что там под завалами живые люди, что они играют и подают знаки, где их искать. Спасатели и сами все понимали и старались успокоить музыкантов.
- Так, еще одна скрипка, слышите? Это уже пять человек! – воскликнул Осокин.
Спасатели работали осторожно и поэтому медленнее, чем всем хотелось, но никто им не мешал и не лез с советами. Первыми достали Каца и Рейнгольд. Их придавило плитой недалеко от выхода. К ним никого не подпустили и сразу увезли на скорой, не сообщив, живы они или нет. Затем извлекли двух скрипачек и двух виолончелистов. По положению тела было понятно, что они мертвы. Они, как и Кац с Клавой, находились в коридоре, ведущим к выходу, но выскочить не успели. Все это время звуки музыки то замирали, то звучали вновь, но уже только духовых инструментов. Струнники толпились около Леонида Модестовича и, глотая слезы, гадали, кто мог остаться в живых. Спасатели привезли плащи, тенты и одеяла, чтобы согреться и укрыться от непрекращающегося дождя и раздали людям на улице. На следующих носилках лежал гобоист Соболенко. Борис сразу узнал его и крикнул, чтобы тот держался, и теперь все будет хорошо. Иван Степанович повернул голову и хотел сделать знак рукой, но жуткая гримаса исказила его лицо, а рука свесилась с носилок, приняв неестественное положение. Стало видно, что она раздроблена.
- Видать, отыгрался концертмейстер. Главное, жив  остался, – услышал Рюмин рядом голос тромбониста Романа.
- Может соберут руку-то? – предположил Глеб.
- Дай бог, дай бог, – отозвался Роман.
   Время близилось к полудню, а извлекли только семь человек, из которых живым оказался один, а четверо точно погибли. Судьба дирижера и библиотекаря оставалась неясной. Однако сохранялась надежда на спасение еще нескольких музыкантов, как минимум, трубача, валторниста и тромбониста, звуки чьих инструментов периодически слышались из-под завалов.
   Илья Семенович договорился с местными властями, чтобы временно артистов разместили в больших палатках, похожих на шатры, организовав по очереди дежурство возле развалин. Примерно через два часа прибежал Борис и сообщил, что достали двух живых скрипачек, одна из которых в крайне тяжелом состоянии. Следом появился Глеб и утонил, что одной из них оказалась Нина Савельева, а вторая альтистка Нина Савушкина. На смену Рюмину с Глебом отправились Осокин и флейтистка Женя, с которыми захотела пойти другая альтистка Фаина Берлин. Они отсутствовали дольше обычного, зато привели с собой трубача Олега Кашина и тромбониста Семена Жордина. Духовики рассказали, что во время обрушения верхних этажей, находились под лестницей, но как только сверху полетели обломки стен и потолка, они прижались к стене, а все что падало сверху, застревало в лестничных маршах и чугунных перилах. Таким образом, они оказались словно под куполом из рухнувших конструкций. Пока они соображали, как поступить, услышали звуки скрипки, тихо исполнявшей концерт Чайковского. Олег с Семеном сразу сориентировались и поддержали скрипку. Вскоре с другой стороны раздались звуки альта. Когда спасатели разобрали проход до купола, под которым прятались Кашин с Жординым, носилок не потребовались. Музыканты сидели в пыли на полу в разрушенном здании и играли Чайковского, а откуда-то сбоку из мрака рухнувшего отеля доносились слабые звуки скрипки, иногда усиленные глубоким и мягким звучанием альта. От носилок ребята отказались и в сопровождении одного спасателя вышли наружу. Остальные спасатели добрались до обеих Нин и вынесли их к машинам скорой помощи.
   К исходу вторых суток в основном завалы бывшего отеля разобрали. Из-под развалин извлекли еще семь человек из оркестра, из которых живыми оказались только два человека: скрипач и кларнетист.
   Директор оркестра Мирный сидел в палатке и буравил невидящим взглядом земляной пол. В руках он держал блокнот, на отдельной странице которого была записана дата, место и имена девяти погибших музыкантов. Илья Семенович уже связался с консульским отделом российского посольства в Анкаре, и там пообещали прислать своего представителя. Сейчас его беспокоило состояние здоровья Марка Михайловича. Мирный прекрасно понимал, что если что, найти замену такому дирижеру будет очень и очень сложно. Если недостающих музыкантов можно было набрать по конкурсу, то нового дирижера в сыгранный оркестр, выстроенный Кацем под себя, можно было найти только, ломая его видение музыки и представление музыкальной картины произведений, интерпретированных дирижером участникам оркестра. Это было равносильно созданию коллектива с нуля.  Поэтому Илья Семенович с грустью думал "ни о чем", чувствуя, как слабеет хватка и все начинает валиться из рук. Он понимал, что его вины в случившимся нет, но Мирного страшила перспектива начинать все с чистого листа в его шестьдесят пять. На земле Илья Семенович заметил маленького жучка, который никак не мог залезть на рант его ботинка и постоянно сваливался на землю. Однако очередная попытка оказалась успешной, и жучек продолжил путь по мокрой кожаной поверхности мокасин директора. Мирному такое упорство напомнило его жизнь, как он оступался и падал, но продолжал идти дальше и в итоге стал уважаемым человеком и много лет уже руководит крупным оркестром. Тогда Илья Семенович резко поднялся и, набросив плащ сказал, что едет в больницу. Он попросил Осокина встретиться с представителем консульства, если тот прибудет раньше его возвращения и уехал.
   Марк Михайлович лежал в просторном помещении госпиталя с другими жертвами землетрясения. Он первый заметил Мирного и помахал ему рукой. Илья Семенович не поверил своим глазам, когда узнал в улыбающимся человеке Каца. Утирая слезы, он кинулся к другу, но на пути возник турок в белом халате и что-то заговорил, жестами поясняя, что сюда посторонним нельзя. Директор не стал возражать и, показав другу сжатый развернутый кулак, со словами "Но пасаран" вышел из помещения. Несмотря на все ужасное, что случилось с ними, Илья Семенович был почти счастлив. Марк жив, и это для него было уже счастьем! Однако, оно длилось недолго. В коридоре стоял серьезного вида человек, которого внимательно слушали четверо врачей. Мирный понял, что человек – это начальник, а значит он ему и нужен. Илья Семенович  подошел и встал рядом, дожидаясь, когда ему будет уделено внимание. Начальник посмотрел на него вопросительным взглядом, и Мирный, употребляя весь свой словарный запас, стал объяснять на английском, кто он и что интересуется состоянием русских музыкантов, находящихся в этом госпитале. Турок понял суть его вопроса и ответил по-русски с небольшим акцентом:
- Пойдем в мой кабинэт говорить.
Илья Семенович слегка опешил от неожиданности и, придав лицу уважительное выражение, последовал за доктором.
- Меня зовут Юсуф, – указывая гостю на кресло, представился он. – У меня русская жена, мы оба учились в Патриса Лумумба, поэтому русский – мой второй язык.
- Это очень хорошо, – ответил Мирный. – Я директор симфонического оркестра Илья Семенович, можно просто Илья. У вас лежат по моим данным семь раненных при землетрясении наших музыкантов. Я бы хотел узнать об их состоянии.
Юсуф нажал кнопку на телефоне и в кабинет вошла девушка. Он что-то сказал по-турецки, и вскоре она принесла ему листы осмотра поступивших русских. Просмотрев их, Юсуф с сожалением сказал, что у всех, кроме Каца и Соболенко тяжелое состояние, если считать переломы обеих ног дирижера и раздробленную руку гобоиста менее тяжелым состоянием. В отношении остальных Юсуф прогнозов давать не решился, лишь описал полученные ими травмы.
   На душе Ильи Семеновича полегчало – Кац жив и, возможно, вернется к работе. Другие музыканты и Клава находились в реанимации и увидеть их не получилось, но Мирный после мимолетного свидания с дирижером и беседы с врачом обрел душевное равновесие и вернулся в свое обычное деловое состояние. Теперь он понимал, какие проблемы существуют и готов был их решать.

5

      Зал филармонии был полон. Пришли ценители классической музыки и просто любопытные. Открылся занавес и на сцене предстал симфонический оркестр на фоне хора. Вскоре на коляске выехал дирижер и, опираясь на костыли, поставленные рядом с его пультом, поднялся на него. Аплодисменты раздались с момента его появления, а когда он на костылях повернулся к залу и оркестр встал, они переросли в овации. Марк Михайлович сел на высокий стул и взял в руку палочку. Конферансье объявил:
- Вольфганг Амадей Моцарт "Реквием".
 В зале послышался легкий шепот недоумения, но с первыми звуками басовых кларнетов наступила полная тишина. Со времени возвращения Каца к дирижированию выступление его оркестра всегда начиналось с Реквиема Моцарта, во время исполнения которого у некоторых музыкантов еще долго текли слезы. После окончания реквиема, аплодисментов не раздавалось, люди молча вставали и по сигналу дирижера садились на свои места. После этого начинался концерт.
    Иногда на репетицию  заходил Соболенко, и Борис с удовольствием отдавал ему свой гобой, чтобы Иван Степанович брал ноту "ля" первой октавы. За ноты теперь отвечал другой библиотекарь. Клава получила тяжелые травмы, но в институте Склифосовского ее буквально вернули к жизни. Работать, к сожалению, она уже не могла и приезжала в филармонию просто так, потому что больше ей приезжать было некуда. Марк Михайлович настоял, чтобы Мирный добился внесение в штатное расписание должности помощника библиотекаря, что Илья Семенович благодаря связям и опыту успешно исполнил.
   Портреты погибших при землетрясении повесили в вестибюле особняком от великих композиторов, и не обремененные познаниями в музыке люди иногда спрашивали, что они сочинили.