Афонька

Афонька — скромная лесная речушка, едва ли приметная, а по иным меркам, так и вовсе малая и глубиной не балующая. Найти её было не сложно, хотя и пряталась она от сторонних глаз в густых зарослях осоки и тимофеевки, изредка выдавая свои тихие заводи возвышающимся над прибрежной зеленью камышом.
 Место, где так часто любили купаться деревенские сорванцы, в просторечии звали — "горбаном", за причудливо изогнутый лесной мыс, резко выпирающий к гречишным полям. Часто, в знойный день, ребятня бегала  с пастбища босиком по изумрудному, шелковистому ковру из луговых трав, чтобы окунуться в освежающих, ключевых водах Афоньки. Глубины в ней было кому по пояс, а кому под грудки подходило. Плавать по тем годам особо никто не умел, но барахтаться и резвиться можно было в волю и без опаски. Как помнится, взрослые за ними не приглядывали, дети сами со своими заботами   управлялись, а их, в сёлах и деревнях во все времена завсегда хватало...
 Признаться, в давнюю пору детства любил я повытворять что-то такое, как тогда казалось, для меня, — нетипичное и захватывающее: то, с местными ребятами к станции на железную дорогу убежим, гвоздей на рельсы накидаем и глядим,  как проходящий товарный поезд колёсами плющит их в "клюшку", то, со взрослыми на мотоциклах носимся бездумно по сельским дорогам и по лесам. Всё было, что тут скажешь. Но больше всего нравилось мне приходить к Афоньке на закате с самодельным, выструганным из крепкой ветви удилищем и не замысловатой снастью. Посидеть, порыбачить, лес послушать. Рыба в речушке разная водилась: щукарьки клевали, окуньки, карасики — малёхонькие, но уловистые и   с "весом".  А вечером лес становился иным: почти безмолвным и задумчивым, совсем не таким, каким представлялся ежедневному  взору в утренней дымке.
 Даже будучи взрослым, приезжая в родной край ночным поездом, я  редким случаем ходил от станции пешком в деревню обычной дорогой. Не в расстоянии дело было, ни в километрах, а в другом, — заманивали Афонькины берега меня, словно, в сказку. Рассветы на речушке  волшебны: туман стелющийся над сонной водой, тёплая гладь, словно, зеркалом отражающая небо с его предутренними всполохами, и воздух, пьянящий, насквозь пропитанный ароматом разнотравья. В тот миг, мне вновь всё казалось  незыблемым и вечным...
 Как-то, в один год приезжали в нашу деревеньку из областного Калинина два брата — Лёшка и Антоша Удальцовы. Сдружились мы быстро, в деревнях, в ту пору, по-другому никак было. Антошка — восьмилетка, младшенький, юркий да смышлёный малый был,  Лёшка,— старше года на три, напротив, степенный и рукодельный. Вот за лето с братовьями к речке мы сухостой натаскали, да в заводи, где тень лесная плещется, настил смастерили. Не простой настил, крепкий, с шалашом. Грибники и ягодники проходом шли, да на отдых в нём останавливались, покуда из леса к своим деревенькам не выберутся.  Правда, к осени ребята разъехались, но долго ещё их добрым словом старики вспоминали... Шалаш тот, насколько припоминаю, лет десять отстоял, покуда присматривали за ним, а как старикам  немощно стало, так сгнил и травой порос.
...Не только лето, но и  осень Афоньку  грибами одаривала. Зайдёшь в ельник, что на правом бережку раскинулся, да корзинку на жаровню и насобираешь. Янтарные маслята, крепыши — подберёзовики, боровики... Щедра Афонька была на радость. И радость эта была, как память, нескончаема.