Песнь жаворонка

                Песнь жаворонка.
             Мы сидим в крохотной кухоньке с  единственным окном,  на четверть заслонённым самодельным «холодильником».  Я знаю, что его изготовил покойный муж Татьяны Ивановны, установив вместо форточки ящик из оцинковки, а что,  в Сибири морозы будь здоров. Татьяна Ивановна суетится, подавая разные вкусности, а я пытаюсь усадить её за стол.
            Я помню её лет с восьми, значит, ей тогда было около тридцати, но она мне казалась старше. Годы практически не изменили её, осанка прямая, толстая русая коса чуть тронута сединой. Волосы она обычно собирала в пучок, да и одевалась,  хотя и опрятно, но не по моде.
           Когда она уселась, оглядываясь по сторонам, не забыла ли что ещё подать,  я, как бы невзначай,  спрашиваю: «Жалеешь ли о чём, перешагнув на девятый десяток?». Она уставилась на меня вроде бы не понимающим взглядом, а потом её как бы прорвало:  «А как же, Миша, а война, а голод…».   Несколько раз, я уже  ранее слышав  эти истории, перебивая  её,  спросил: «Нет, сугубо в личном плане?» Она, подумав, продолжала:  «Ты же знаешь, какое я горе несу. Такого сына похоронила». Я слышал, что у неё умер старший сын Николай. Помню, как она пыталась женить его на соседке, мать которой работала на мясокомбинате. Я видел когда-то фото этой девочки, полненькая, явно перекормленная в детстве. Николай ушёл прямо со свадьбы перед брачной ночью, и уехал в Томск,  и там женился по любви, на однокурснице мединститута, то ли эвенкийке, то ли нанайке. Она  впоследствии загуляла, а он запил. Земляки отзывались, что классный был врач, умный и безотказный.   «А с Васькой-то, какая беда приключилась. Я уж никому не говорила, он ведь в детстве свинкой переболел. Женился на красавице. Они у меня все видные ребята,  за сто восемьдесят сантиметров росту. А вот развелись… и ведь тоже запил, ох, как он пил. Славу Богу, нашлась там какая-то врачиха, сошлись и пить бросил. Но болячки его преследовать стали. Но, вроде ничего, живут и внучка родилась».
            Татьяна Ивановна поднялась, сходила в горницу и подала мне фото. На меня смотрела молодая миловидная девушка с ребёнком. Ни в девушке, ни в её ребёнке не было ни одной черты, которые бы напоминали родство с семьёй  Татьяны Ивановны.
           «А я  вот теперь с Димой  живу» - продолжала Татьяна Ивановна, подливая себе и мне самогонки,  настоянной на орехах.  «Он ведь родился нормальным, это укол какой-то поставили и  вот,   вишь,  чё.  Может,  я из-за него ещё, и живу, не забирает  Господь». Я смотрел на её третьего, теперь уже пятидесятилетнего сына, тоже присевшего к столу, и было не понять, то ли признаки Дауна отражались на его лице, то ли другие ненормальности. Глубоко посаженные глаза, яркие губы, с которых стекала слюна вместе с остатками пищи. При встрече он пытался расцеловать меня с высоты двухметрового роста, обхватив длинными ручищами так, что было не увернуться, и я ещё долго ощущал его «нежности». Сейчас он смотрел на меня  в упор, улыбаясь и работая ложкой.
          «А вот думаю, сама во всём виновата, «отбила» ведь я Андрея. Он же до меня женатый был, а как меня увидел, на курсах бухгалтеров мы учились, «голову потерял», развелся. А жена  - то его  сильно переживала, и прокляла нас, наверное». Я помнил мужа Татьяны Ивановны, видный очень порядочный мужчина, копия Тихонова из «Семнадцати мгновений весны», хотя и латыш.
         «Домой - то, как первый раз приехали» - продолжала Татьяна Ивановна: «Идём по улице, мама издалека увидела  и говорит: «Ой, Танька, не русский, вроде».
        «И вот, вишь, как с детьми получилось, да и как баба, тоже ничего хорошего. Дружили мы, идём как-то после занятий, конец  мая, зелень кругом, ранетки цветут, жаворонок в небе с ума сходит, поднимется ввысь, да сходу пикирует, а то и зависнет,  и заливается. Мне уж тогда двадцать было. Расцеловались, а ноги у меня подкашиваются, внутри всё поёт. Как упала, не помню, и его за собой тяну» - Татьяна Ивановна рассмеялась, в глазах засверкали, как будто совсем уже погасшие, огоньки: «Мы же тогда без трусов летом ходили, купить-то не на что».
         И как-то сразу взгляд её начал затухать  и принял грустное выражение.  Помолчав, продолжила: «А он-то, дурак: «Нет, Таня, только после свадьбы…», ну и всё, больше у меня никогда такого подъёма не было. Так, как будто работу исполняла».
        «Давай-ка,  я тебе ещё чайку налью»- встрепенулась Татьяна Ивановна…
        «А лет в тридцать пять, даже «подгулять» решила. Бабы-то рассказывают, что от этого  можно с ума сойти.  В конторе Андрея водитель был, Васей звали, рыхловатый такой, не чета моему, ну да мне не до выбору.  Он частенько к нам приезжал по разным делам, как умела, намекнула ему. Он вроде согласился…
          «Прихожу однажды с магазина, а он с моим за столом сидит, и оба «в дымину», и Вася-то говорит: «Сергеич, да я за тобой и в огонь, и в воду, не то, что обмануть там или чё…».  Меня даже пот прошиб. На этом и закончилась моя надежда на бабье счастье…». 
           «А у тебя-то как? Вижу, любишь ты свою». «Люблю, Татьяна Ивановна, люблю»- застёгивая пальто, отвечал я.  «Ну и хорошо, иди с Богом, не осуждай старуху, так накатило, умеешь ты меня разговорить, ночь-то сегодня спать не буду»- уже в дверях сказала она.
         Я шёл в сторону вокзала по раскисшему снегу, пропитанному водой. Можно было доехать на автобусе, но я люблю ходить пешком. Мысль моя был впереди меня, как будто уже в наступившем мае. И где то там,  в синеве носился жаворонок и в песне его слышалось: «Люди, любите друг друга, жизнь это миг, слушайте своё сердце, вам никто ничего не подскажет!»
 Владимир Кибирев.                Ноябрь 2020.