ИИ. Сервантес - 7

Сервантес - 7

Мой текстик:

Мертвое и злое хочется прогнать, но только когда ты мягок,  отрешен, любое зло бессильно и беззвучно. Иначе так: «моё добро слабее его зла, но зато моё зло сильнее – им и разрушу его зло, чтобы помочь своему добру». «Все рутинные дела исполнил, всех докучливых людей облаял – наконец, можно жить спокойно»…



-----

Пародии ИИ в стиле Сервантеса

1


Случилось так, что в один из дней, когда само солнце, казалось, ленилось выходить из-за туч, а душа наша отважнейшего идальго была подобна котлу, в коем кипят и борятся между собою бобовые стручки праведности и копчёные окорока гнева, узрел он у дороги странное видение. То не был великан, ни даже карлик-колдун, но некая смутная тень, похожая на лужицу холодной каши на праздничной скатерти бытия. Тень сию именовали Призраком Уныния, и была она столь мертва и зла, что даже мухи облетали её стороной.

«Вот, Санчо, — воскликнул Дон Кихот, поправляя на голове таз из-под маринованных оливок, что служил ему шлемом Мамбрино, — вот враг, пред коим трепещут даже самые отважные! Его нельзя пронзить копьём, ибо он бестелесен. Его нельзя облаять, ибо он беззвучен. Как же нам его одолеть?»

Санчо Панса, сидя на своём верном осле, почесал в затылке и молвил с мудростью, обретённой за годы службы: «Сеньор, а не попробовать ли просто… не заметить его? Или сесть рядом да спокойно закусить куском сыру? Мне сказывали, что от сыра всякая мертвечина прочь бежит».

«О, невежественный оруженосец! — воздел рыцарь руку к небу. — Ты говоришь о мягкости и отрешённости! Истинно так: когда душа мягка, как тесто для хлебцев, и отрешена, как монах от мирских благ, любое зло бессильно! Смотри же!»

И, спешившись, Дон Кихот уселся напротив Призрака, сложив руки на груди, лицо его выражало кротость агнца. Он начал напевать пастушью песню. Он пытался улыбаться. Он думал о ручейках и ягнятах. Но чем мягче и отрешённее он становился, тем мрачнее и гуще делалась тень, ибо, как оказалось, Призрак Уныния питался именно добродушной скукой.

Тут терпение рыцаря лопнуло. «Так-то! — прогремел он, вскакивая. — Моё добро слабее его зла, это ясно как день в Колодце! Но зато моё зло сильнее — им и разрушу я его зло, дабы помочь своему добру восторжествовать!»

И, не мешкая, он принялся творить ответное зло. Он стал пинать камни на дороге, крича, что они умышленно попадаются ему под ноги. Он обозвал стадо овец, мирно пасущееся поодаль, «заговорщиками в шерстяных мантиях». Он даже погрозил кулаком облаку, которое, по его мнению, плыло «со злонамеренной медлительностью». Санчо же, видя ярость сеньора, присоединился к подвигу и начал ожесточённо браниться на своего осла, обвиняя того в тайном сговоре с Призраком.

И о чудо! От всей этой суеты, гама и бестолковой злобы Призрак Уныния и впрямь стал рассеиваться! Не потому, что был побеждён, а потому, что ему, видимо, стало попросту  шумно. Он растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий запах прелой соломы.

Сие учит нас, что подчас великие битвы с мертвецами и злом суть не более чем комедия, разыгранная перед пустым зрительным залом нашей гордыни, а спокойствие, обретённое после всеобщего облаивания, есть предвестник новой бури, ибо осел оруженосца всегда будет недоволен, а ветряные мельницы никогда не перестанут махать своими крыльями, призывая к новым безумствам.



2


в груди Добродела закипела благородная ярость. «О лукавство! — вскричал он. — Зло, видя, что я мягок, избрало путь шума и докучливости!

моё добро, пожалуй, слабее, но зато моё зло — куда как сильнее! Им-то я и разрушу зло сие, дабы помочь добру моему воссиять! Такова высшая диалектика!».
«Сеньор, — осмелился заметить Санчо, — мне сия логика напоминает, как я, дабы изгнать мышь из погреба, поджигал сено. Мышь, правда, сгинула, но и погреб тоже».

«Молчи, Санчо, и не мудрствуй! — прервал его рыцарь. — Ты не ведаешь тонкостей богословия и рыцарского кодекса!

...Теперь, знать, можно и спокойно жить… до следующей мудрости».

Зло сие я хотя и не разрушил своим злом, но по крайней мере добросовестно ему противоборствовал, что и есть главная доблесть странствующего рыцаря.