ИИ. Лев Толстой - 7

Лев Толстой - 7



Мой текстик:

Мертвое и злое хочется прогнать, но только когда ты мягок,  отрешен, любое зло бессильно и беззвучно. Иначе так: «моё добро слабее его зла, но зато моё зло сильнее – им и разрушу его зло, чтобы помочь своему добру». «Все рутинные дела исполнил, всех докучливых людей облаял – наконец, можно жить спокойно»…



-----

Пародии ИИ в стиле Льва Толстого


1

Князь Николай Семёнович проснулся рано, как всегда, когда душа его, истерзанная вчерашними беседами в светском кружке, жаждала уединения и чистоты. Солнце, робкое и зимнее, едва золотило крахмальные оборки занавесок, а он уже сидел в кресле у окна, чувствуя, как в нём борются два начала: тёмное, требующее немедленно позвать камердинера и резко высказать ему о пятне на сюртуке, и светлое, кроткое, шепчущее о всепрощении и тихой радости.

«Да, — размышлял он, медленно потягивая чай из фамильной фарфоровой чашки, — зло действенно лишь тогда, когда ты сам становишься его проводником. Отразить зло злом – всё равно что тушить пожар керосином. Истинная сила – в мягкости, в отрешённом спокойствии духа. Вот оно, разрешение всех мук!»

Мысль эта наполнила его таким восторгом, таким умилением перед собственной прозорливостью, что он даже прослезился. «С сегодняшнего дня, — поклялся он себе, — я буду тих, как агнец, и любое зло, встреченное мной, разобьётся о скалу моего всепонимания, как волна. Я пресеку в себе всякое побуждение к ответному раздражению».

И, окрылённый, он приступил к исполнению своего утреннего правила.

Первым же оказался камердинер Фёдор, подавая свежевыглаженную газету. Князь, переполненный новой любовью к человечеству, взглянул на него с такой кроткой нежностью, что старый слуга оторопел.

— Благодарю тебя, друг мой, — проговорил князь с лёгкой, прощающей улыбкой. — И как почивал? Всё ли благополучно в твоей семье?

Фёдор, привыкший к обычному утреннему брюзжанию, растерялся, пробормотал что-то невнятное и, пятясь, удалился, тревожно думая, не начинает ли барин впадать в старческий маразм.

«Вот видишь, — торжествовал про себя князь Николай Семёнович, — простое, сердечное слово обезоруживает. Зло рутины уже побеждено».

Однако жизнь, с её назойливой конкретностью, не замедлила предъявить счёт. За завтраком супруга, княгиня Марья Алексеевна, с обычной своей деловитой безапелляционностью принялась обсуждать визит к несносной тётке Анфисe Петровне, чей вздорный характер был всем известен. В душе князя кольнуло привычное, острое, жгучее раздражение.

— Я не поеду, — привычно и резко хотел он сказать, но вовремя вспомнил свой обет. Он глубоко вздохнул, пытаясь ощутить внутри ту самую отрешённую мягкость. «Зло её раздражительности бессильно перед моим не-противлением», — подумал он и, наклонив голову, тихо произнёс:

— Как скажешь, мой друг. Я предаюсь воле твоей.

Княгиня посмотрела на него с таким изумлённым подозрением, что он почувствовал себя героем. «Она чувствует силу моей новой правды!»

Но правда эта начала трещать по всем швам уже к полудню. Секретарь принёс на подпись глупейшее, по мнению князя, письмо от соседа по имению, содержащее скрытые издёвки. Сначала князь, бледнея, пытался дышать глубже и искать в соседе «заблудшего брата». Затем, перечитав ядовитые строки в пятый раз, он вдруг с силой швырнул перо о бюро.

— Нет! Это невозможно! — воскликнул он, и голос его зазвенел от сдерживаемой ярости. — Его зло настолько… настолько активно, что пассивное добро моё перед ним немощно! Оно слабее. Но! — Он встал и зашагал по кабинету. — Но если я применю к его злу своё, праведное, обличительное зло, зло во имя добра, тогда я сокрушу его скверну и очищу путь для света!

И, схватив перо, он начертал такой гневный, уничижительный и мастерски язвительный ответ, что, перечитывая, сам восхитился силой слога и меткостью эпитетов. Чувство было сродни тому, как после долгой ссоры наконец «облаешь» докучливого человека. На душе стало легко, просторно и спокойно. «Всех докучливых людей облаял, все рутинные дела исполнил… Наконец-то можно жить в мире», — подумал он с глубоким, усталым удовлетворением.

Вечером, ложась спать, князь Николай Семёнович вспомнил о своём утреннем прозрении. Лёгкая тень смущения коснулась его сердца, но он тут же нашёл утешение. «Всё же я действовал не из личной злобы, — успокоил он себя, поворачиваясь на другой бок. — Я действовал как орудие высшей справедливости. Да, вероятно, путь к истинному не-противлению долог и тернист… Начать надо с малого. Завтра, например, я ни за что не стану кричать на Фёдора. А уж послезавтра… посмотрим».

И, убаюканный этой мыслью, он крепко заснул, чтобы наутро с новыми силами начать ту же вечную, безнадёжную и совершенно необходимую ему борьбу.

2


Князь Федор Михайлович стоял у высокого окна своей усадьбы, глядя на медленно угасавший осенний день, и чувствовал в душе ту знакомую, тяжкую смуту, которая в последнее время стала посещать его всё чаще. И думал он, как думают многие люди, не нашедшие еще внутреннего согласия, что зло в мире — это нечто отдельное, что можно изгнать, подобно назойливой мухе, взмахом руки. «Да, — шептал он себе, — стоит лишь отрешиться, стать мягким, как воск, безвольным, как стебелек, и всякая злоба мира сего разобьется о эту тишину, как волна о скалу». И ему представлялось на миг его собственное лицо — спокойное, мудрое, почти святое, и зло, трепещущее и бессильное перед этим великим смирением.

Но тут же, вслед за этой мыслью, из самых темных глубин его существа поднималась другая, мятежная и горячая. И говорил ему внутренний голос, голос старого, не переболевшего еще самолюбия: «Но нет! Твое добро — слабо, оно подобно детскому щиту из тростника. А зло его — крепко, как булат. Но разве нет у тебя своего собственного зла? Оно-то и есть твой молот! Им-то и сокрушишь ты его зло, очистишь место для своего добра. Это и есть справедливость, это и есть борьба». И князь Федор Михайлович уже чувствовал, как сжимаются его кулаки, и в воображении он уже не был мягким стебельком, а грозным и праведным громовержцем.