ИИ. Гоголь - 7

Гоголь - 7


Мой текстик:

Мертвое и злое хочется прогнать, но только когда ты мягок,  отрешен, любое зло бессильно и беззвучно. Иначе так: «моё добро слабее его зла, но зато моё зло сильнее – им и разрушу его зло, чтобы помочь своему добру». «Все рутинные дела исполнил, всех докучливых людей облаял – наконец, можно жить спокойно»…



-----

Пародии ИИ в стиле Гоголя

1

«А что, в самом деле, ежели зло принять да облаять его, как бойкая дворняжка облаивает заезжего почтальона? — размышлял Иван Потапович, развалившись на диване после обеда и устремив взор в потолок, где прилепилась коварная муха, казавшаяся с этой дистанции размером с губернского исправника. — Добро мое, положим, мягко, как варёная репа, и отрешённо, как мысли столоначальника в присутственный день. Но зло-то, зло-то ведь зубасто! Оно, проклятое, не отрешенное, а напротив, весьма даже приобщённое ко всякой пакости. Так не лучше ли выпустить против него своё собственное, доморощенное зло, да покрепче, да позубастее? Чтобы, значит, моё зло, как казённая тройка, смяло его зло в придорожную пыль, и тогда уж моё добро, оставшись в выигрыше, могло бы разгуливать по чистому полю, да собирать землянику? Мысль!»

Воодушевлённый сим рассуждением, Иван Потапович принялся за исполнение. Первым делом облаял он самого себя в зеркале за излишнюю мечтательность. Затем, почувствовав вкус, облаял сонного кота Ваську за безнравственное мурлыканье. Облаял треснувший чайник, будто то был не чайник, а олицетворённая неблагодарность. Облаял цикорный напиток, что подали ему вместо кофе, — и так громко, что соседний петух, заслышав, приумолк в смущении. Казалось, вся вселенная наполнилась для него докучливыми предметами, которые только того и ждали, чтобы быть облаянными с подобающим жаром и негодованием.

«Наконец-то, — думал он, окончив труды и обливаясь потом праведным, — все рутинные дела исполнил, всех докучливых людей (а также котов, чайники и предметы обихода) облаял. Теперь можно жить спокойно, в благоприобретённой тишине и гармонии».

И сел он посреди комнаты, один-одинёшенек, в облаке собственного торжества. Тишина стояла такая, что слышно было, как скрипел его собственный желудок от цикорного напитка и как муха на потолке, та самая, обдумывала своё злостное, мелкое  бытие. И чем громче была тишина, тем явственней ощущал Иван Потапович, что прогнанное им зло никуда не делось. Оно просто вышло, как гость недовольный, и теперь стоит за дверью, переминаясь с ноги на ногу, да покручивает ус, дожидаясь, когда хозяин устанет от собственного спокойствия.

«Чёрт знает что такое, — пробормотал наконец Иван Потапович, чувствуя, как его охватывает тоска, широкая и беспричинная, как российское поле. — Облаял, казалось бы, всё, а покоя нет. И вроде победил, а будто и не победа вовсе, а так… суета одна, да и только».

И потянулся он к колокольчику, чтобы позвать человека и велеть подать себе что-нибудь этакое, может, даже и кофе настоящего, но вовремя сообразил, что облаять потом придётся и человека, и кофе, и снова себя. Рука опустилась. И сидел он так долго, покуда сумерки не заползли в комнату густою, серою паутиной, и не стало в ней различимо, где оканчивается Иван Потапович и где начинается тень от комода, — две сущности одинаково беззвучные, тёмные и бесконечно усталые от собственного бесплодного торжества.



2



...сидит этак, сложа руки, и смотрит в потолок, да так невинно, что хоть сейчас ставь его в образок. А зло-то, оно не унимается! Оно, подлец, не бросается с кулаками, нет – оно втихомолку наворачивает на себя доброту его, как старуха наворачивает на палец нитку, и пошептывает: «Эх, братец, добро-то твое хилое, худосочное, словно репка на тощей грядке. А зло у тебя, с позволения сказать, могучий, коренастый бугай! Давай-ка его в дело! Одно зло другим вышибить, как клин клином, и место расчистить для доброты, что под лавкой киснет!» И пойдет человек лупить злом направо и налево – конторщиков облаивать, чернильницы о стену расшибать, на весь департамент фыркать, будто ему перцем нос натрубили. «Вот, – говорит, наконец, отдышавшись и чувствуя себя истинным героем, – вот теперь я всех докучливых отбрил, все пакости из углов повымел. Теперь-то заживу!» И садится посреди выметенной комнаты, один-одинешенек. Тишина – благоговейная. Пылинка в солнечном луче кружится. А в душе – ни зла, да, кажись, и добра-то никакого не осталось. Одна пустота да перегар от недавней драки. И чудится ему тогда, что он не человек вовсе, а какой-то выхолощенный самовар, который только что кипел, шипел, пар пускал, а теперь остыл, и внутри – одна водица, да и та холодная. И хочет он вспомнить, с чего, собственно, все началось, и что он, собственно, такое хотел обрести, но мысли, как тараканы, разбегаются по всем щелям. И остается он сидеть, бедолага, устремив потухший взгляд в ту самую зыбкую пылинку, понимая, что прогнал-то он, в конце концов, не зло какое-нибудь, а что-то совсем иное, без чего и жизнь-то становится подозрительно ровной, гладкой и до тоски… мертвой.

Право, господа, черт знает что такое! А всего-то и делов – быть человеком. Но сия задача, как оказывается, мудренее всех канцелярских реляций и налоговых отчетностей, вместе взятых.