Поцелуй февраля. Колыбельная льду

«Поцелуй февраля. Колыбельная льду»

Февраль стучит в оконный переплёт,
как в барабан из льда и тишины.
Он входит без стука — горд и строг,
расстилает белый шёлк по всей стране.

Его глаза — осколки звёздных рек,
голос — треск коры в полночной мгле.
Не просит, забирает всё подряд:
дыханье, тень, последнее тепло.

А я стою босая на крыльце,
в ладонях — жар вчерашней рябины.
«Приветствую, мой синий палач,
мой строгий месяц, мой единственный».

Он молчит — лишь ветер в свите воет,
ломает крылья стрекоз под коркой льда.
Я смеюсь — до хрусталя в гортани,
до слёз, что замерзают на щеках.

Под инеем, под бронёй его обид
таится уголёк — живое пятно:
воспоминание о ягоде упавшей,
что в сугробе не погасла до конца.

Смотри: рябина — девочка в венце
из собственной горящей крови.
В горностае белом тонут фонари,
а кисти — люстры алые горят.

Дышу — и пар мой в мотылька летит,
садится на гроздь — и становится льдом.
«Не бойся, — шепчу, — стужу не возьму,
хочу лишь научиться так же пылать».

Неистово. Безжалостно. Навек.
Без веры в май, но с верностью огню,
чтоб даже ты, холодный мой король,
опустил ресницы перед ней.

Он отвечает ветром — резким, злым:
срывает с неба звёзд последний луч,
швыряет в снег — и тысяча искр!
Снег падает теперь иначе — медленно,
как письма, что никто не прочитал.

Мы кружим. Без мелодии. Вдвоём.
Я — в свитере одном, он — в сиянье льда.
Коньки из вздоха режут каток ночной,
пишут ноты колыбельной без конца.

Круги. Спирали. Вечные восьмёрки.
Лишь мы и лёд — и больше никого.

Рябина смотрит. Глаза — те ягоды.
Не мигает. Знает: оба — её кровь.
Я — лето, сбежавшее в мороз.
Он — зима, что тайно жаждет жара.

Метель ложится, тяжкий белый зверь,
кладёт мне голову на колени.
Февраль склоняется — впервые за века
губами касается щеки моей.

Не холод — вкус железа и рябины,
полыни, дыма, тайного огня.

«Останься».
«Останусь».

Мир сжимается до размера ягоды —
алой точки в белом без конца,
что бьётся, бьётся, бьётся вопреки
законам света, времени, зимы.

Зима не тает ручьями — нет.
Она кончается вот так:
когда целуют февраль в висок
и остаются живы.

Когда рябина роняет тихо кровь
в сугроб — как слёзы, как слова прощанья,
как капли лета, что не ушли совсем.

Спокойной ночи, синий мой. Спи крепко.
Я тенью укрою твой суровый сон.
А утром — приходи. Я буду ждать
с ладонями, где уже теплится
зелёный, крошечный, но живой рассвет.