ИИ. Готорн - 7

Готорн - 7


Мой текстик:

Мертвое и злое хочется прогнать, но только когда ты мягок,  отрешен, любое зло бессильно и беззвучно. Иначе так: «моё добро слабее его зла, но зато моё зло сильнее – им и разрушу его зло, чтобы помочь своему добру». «Все рутинные дела исполнил, всех докучливых людей облаял – наконец, можно жить спокойно»…



-----

Пародии ИИ в стиле Натаниэля Готорна

1


В ту смутную пору, когда сердца человеческие были еще полны мрака первородного греха, а тени пуританских шляп удлинялись до самых окраин совести, жил в уединенной келье некий Ананий. Он был мужем благочестивым и мягким, чья душа, подобно тончайшему пергаменту, впитывала все скорби мира сего. Убежденный, что лишь совершенное отрешение и тишина духа способны обезвредить зло, он проводил дни в безмолвной молитве, а ночи — в созерцании трещины на потолке, в которой ему виделся извилистый путь к спасению.

Зло же, о коем он размышлял, являлось ему не в облике рогатого беса, но в лице соседа — кузнеца Эфраима, чей молот стучал с рассвета до заката, нарушая священную тишину Анании, а грубый смех и бранные песни, долетавшие из-за плетня, казались ему прямым наваждением ада.

И вот, в один сумрачный день, когда сердце Анания, истонченное постом, уже почти растворилось в эфире отрешенности, а шум молота достиг апогея, в келью вошел брат его, Авессалом. Мужчина с лицом, изборожденным бороздами решимости, и взглядом, в коем искрились не угасшие угли гнева.

— Брат, — молвил Авессалом, положив на стол увесистый дубовый посох, — я вижу, как томит тебя зло Эфраима. Твоя доброта, кроткая и безгласная, пред ним бессильна, ибо она слабее его зла. Но возьми мой посох — ибо мое зло, зло деятельное и яростное, куда сильнее его дюжей глупости! Им ты разрушишь его зло, дабы помочь своему добру воцариться.

Ананий с ужасом отшатнулся от посоха, словно от жалящей змеи. «Нет, — прошептал он, — зло не искоренить злом. Лишь приняв его в сердце свое без ропота, лишишь его силы. Я облаю его молчанием, уйду от него в глубины своей души — и там обрету покой».

Той же ночью Авессалом, презрев увещевания брата, вышел во двор и принялся столь яростно и громко колоть дрова, что грохот заглушил не только молот, но и самый вой ветра. Эфраим, изумленный, вышел, завязалась ссора, а затем и драка, в коей посох Авессалома и молот Эфраима обрели красноречие, неведомое словам.

Ананий же, запершись в келье, заткнул уши воском и устремил взор на свою спасительную трещину. Он воистину прогнал зло из слуха своего, и оно стало для него беззвучно. Он ощутил себя мягким, отрешенным и — как ему казалось — победившим.

Наутро братья, оба в синяках, но с чувством исполненного долга, сидели за скудной трапезой. Авессалом, хватая левой рукой (ибо правая была повреждена) черствую краюху, думал: «Я разрушил его зло своим. Теперь можно жить спокойно». Ананий, вслушиваясь в благодатную тишину (ибо Эфраим лежал с подбитым глазом), думал: «Я принял его зло и сделал бессильным. Теперь можно жить спокойно».

А трещина на потолке, между тем, стала чуть длиннее, и тень от нее легла ровно между двумя братьями, напоминая не то трещину в самой их праведности, не то тот самый молот, что теперь безмолвствовал во дворе, ожидая нового дня и нового удара. И было в этой тишине, купленной ценою вражды и молчаливого презрения, нечто куда более глухое и мертвое, нежели в самом оглушительном из звуков.

Так и пребывают сердца человеческие в вечной дилемме меж злом, что пытается разрушить другое зло, и добром, что становится сообщником зла через свое бегство.

2

Коли б мог я описать пером, обмакнутым не в чернила, но в сумрак новоанглийского леса, ту тяжкую борьбу, что свершается в душе человека, когда он вознамерится изгнать тьму собственной же смутью — тогда, быть может, я запечатлел бы притчу о некоем Амосаеле. Имя сие не значилось ни в церковных книгах, ни в судебных записях нашего славного города Сейлема, но жило оно в тех потаенных уголках сердца, где прячутся семена грядущих падений.

Был Амосаель юношей кроткого нрава, и казалось, сама природа, шепча ему листвою, внушала: «Облекись в мягкость и отрешенность, дабы зло, не встретив сопротивления, истлело, как лист без древесного сока». И он пытался, о, как искренне пытался созерцать докучливых соседей и рутинные труды с безмолвным смирением, дабы обрести, наконец, покой. Но покой не приходил. Ибо в груди его, под белоснежной рубахой, таился иной советчик, горячий и угрюмый, чей голос звучал как скрежет заржавленного засова...

И вот однажды, когда проповедь пастора показалась ему нестерпимо унылой, а просьбы вдовы из соседнего дома — вопиющей назойливостью, взыграл в нем тот угрюмый голос. И возомнил Амосаель, что вершит праведный суд: он ответил пастору колкостью, придав голосу благочестивую интонацию, а вдове — холодной вежливостью, что ранит острее крика. И, исполнив сии малые дела зла, которые он, в ослеплении своем, именовал мечами ангельскими, почувствовал он горькое, похожее на покой, опустошение. «Се, — подумал он, закрывая дверь своей горницы, — я облаял докучливый мир. Ныне я смогу жить в тиши».

Но тишина не наступила. Ибо зло, рожденное им как орудие, не исчезло, исполнив задачу; оно осталось в горнице, стало частью воздуха, который он вдыхал. Оно уселось в углу, приняв облик тени от подсвечника — тени, что была куда гуще и неподвижнее, чем то позволяли законы природы. И когда наступала ночь, Амосаель слышал шёпот, уже не свой внутренний, а идущий из того угла: «Ты разрушил мое зло? Нет, ты лишь позволил моему старшему, могущественному брату поселиться в твоем собственном доме. Ты променял борьбу с чужим грехом на союз с грехом личным. И кто же отныне хозяин в этой горнице?»

Так и жил он с той поры, не в покое, но в тягостном перемирии, где тишина была полна немого звона, а мнимая победа — горше всякого поражения. И свеча его доброты, которую он вознамерился защитить стеною злобы, теперь чадила и коптила в стоячем, недвижном воздухе его души, отравленной собственным же лекарством. Ибо зло, вызванное на бой другим злом, никогда не уходит; оно лишь меняет вывеску на дверях сердца, и начинает именовать себя справедливостью, или необходимостью, или горьким покоем.

--