ИИ. Бальзак - 7

Бальзак - 7

Мой текстик:

Мертвое и злое хочется прогнать, но только когда ты мягок,  отрешен, любое зло бессильно и беззвучно. Иначе так: «моё добро слабее его зла, но зато моё зло сильнее – им и разрушу его зло, чтобы помочь своему добру». «Все рутинные дела исполнил, всех докучливых людей облаял – наконец, можно жить спокойно»…


-----

Пародии ИИ в стиле Бальзака

1



Речь пойдет не о титанах биржи или славы, но о скромной, почти невидимой единице — о господине Анатоле Жиро, чиновнике третьего разряда в одном темном министерском углу.

Господин Жиро, чей сюртук отливал благородной сизостью на локтях, а душа — легкой плесенью философии, обитал в шестом этаже дома на улице Сен-Жак. Он был одним из тех людей, чье существование определяется не событиями, а состояниями духа, точнее, их тончайшими, почти эфирными оттенками. Целые дни он проводил в тихой войне — не с начальством (о, нет, он был слишком благоразумен!), а с тем, что он величал «Мертвым и Злым».

...И вот, завершив день, исполнив, как он выражался, «все рутинные дела» и мысленно, а порой и вслух вполголоса, «облаяв всех докучливых людей», господин Жиро восходил по крутой лестнице к себе. На лице его появлялось выражение усталого победителя. Он зажигал сальную свечу, и ее колеблющийся свет озарял комнату, убогую, как монашеская келья, но в его глазах — неприступную, как замок. Он сбрасывал свой победоносный сюртук, садился в кресло с просевшей пружиной и вздыхал с чувством глубокого, почти эпического удовлетворения.

«Наконец-то, — думал он, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь писком мышей за обоями, — наконец я победил. Зло повержено. Оно бессильно и беззвучно. Я создал островок покоя посреди бушующего моря человеческой низости».


2




О, сударь! Кто из нас, обитателей этой великой и гнусной парижской равнины, не знает тех минут, когда душа, истерзанная бурями житейскими, жаждет лишь одного — безмолвия и мягкости, подобно старому коту, греющему бока на последнем осеннем солнце? Такова была и душа моего героя, господина Сигизмунда Мармеладова, чиновника восьмого разряда, чей жизненный путь был устлан не розами, а аккуратно подшитыми в папки служебными бумагами.

«Да, — размышлял он, взирая на паучка, плетущего геометрию своей судьбы в углу потолка, — зло бессильно перед отрешённостью. Надо лишь замереть, смягчиться, и грохот экипажей за окном превратится в симфонию далёкого моря».

Но тут, о жестокая ирония бытия! Из-за тонкой, как лист гербовой бумаги, перегородки донесся пронзительный вопль мадемуазель Пифар, швеи, чья игла, казалось, вонзалась не в полотно, а прямо в мозг моего философа. В его душе закипела благородная ярость Гамлета, увидевшего тень отца. Мягкость испарилась, как капля коньяка на раскалённой плите. «Моё добро, — прошипел он, сжимая кулак, белый от неподвижности, — слабее её адского зла. Но зато моё зло… О да! Моё зло, выпестованное в канцелярских коридорах, сильнее!»

И тогда господин Мармеладов, этот тихий созерцатель, преобразился. Он не кричал. Он испустил низкое, гортанное рычание, в котором слышался скрежет перьев о бумагу, скрип неоплаченных счетов и лязг всех обид, которые он когда-либо проглотил. Он принялся бешено топать ногой по скрипучей половице, выстукивая марш своей мести. Это была не просто жалкая выходка — это был акт творения!

И представьте, сударь, зло отступило! За стеной воцарилась могильная тишина, более красноречивая, чем все мольбы. Мармеладов, победитель, отёр со лба капли пота, ценные, как жемчужины. Он медленно опустился в свой вольтеровский кресло, этот трон отшельника. Все рутинные дела были исполнены, все докучливые люди — мысленно облаяны и повержены. На лице его расцвела улыбка мудреца, достигшего нирваны.

величайшие битвы духа суть битвы за право услышать тиканье собственных часов