Церковная мышка И цикла Портреты женщин

После быстро и жестоко прокатившейся по стране перестройки наступило относительно спокойное время. Хоть и сохранялась опасность попасть по пути в рабство к свободолюбивым горским племенам, но всё-таки можно было, не сильно опасаясь, приблизиться к Кавказу и даже перевалить хребет. Что я и сделал в те благословенные времена. А они всегда таковы как для неверующих, которым на лучшее надеяться нечего; так и для верующих, ибо ни единый волос не упадет с головы человека без визы всевышнего. Учитывая, что волосы зачастую вместе с непорочными головами падают с плеч, можно только смиренно предположить, что даже на самом верху документы подмахивают не глядя. Как же иначе поступишь, если работы много, а штатное расписание ангельской команды, видимо, просто так не увеличишь.

Опять же неверующему путешествовать в опасные времена так же просто, как и верующему. Первого всё равно никто не бережет и на диване, а второй всё равно надеется на милость сверху, даже если направляется на минное поле.

Поехал я, на зиму глядя, к другу в закрытую в ту пору для мировой общественности солнечную Абхазию. Для этого тогда приходилось добираться до не менее солнечного края с неофициальной столицей Сочи, а там уж изыскивать пути и транспорт для остальной короткой дороги, контролируемой многими вооруженными и без оных атрибутов людьми.

Подзабыл я к тому времени радости двух дней жизни в вагоне поезда. И с удовольствием вспомнил о них, как только вдохнул сладковатый угольный дымок в тамбуре. Уже топили: в ноябре и на юге не помешает искусственное тепло. Не посчастливилось полностью с попутчиками, но тоже неплохие попались. Потомственный казак, мало признающий новоявленное казачество, оказался соседом по купе. Выпили мы с ним на ночь глядя по маленькой, потом по второй и даже поискали третью, но не нашли. Зато успел увидеть во время поисков в узких вагонных коридорах женщин-попутчиц и пришел к выводу, что занятые — интересны, а предположительно свободные — тоже, но время не то...   

— Не то время, поздно, — не спешно высказал вертевшуюся на моем языке мысль мой новый друг. Правда, я так и не понял, то ли он имел в виду, что и я.

Похоже, совсем другое, потому что на следующий день он вообще о женщинах, по крайней мере, путешественницах своего мнения не высказывал. А мне бросилась в глаза одна из соседнего купе, да и та не сильно заинтересовала из-за своего слишком серьезного вида. Почему-то её платочек не подсказал мне сразу, что вся постность её лица происходила от напускной замкнутости, связанной, естественно, с религиозными увлечениями.

Забыл о ней, но ни разу не пропустил взглядом, пока мы весь день топтались по вагону с другом-казаком. За это время на долгом пути сменилось множество пассажиров, а к следующей ночи сошел с поезда мой новый недолгий друг. Стало мне скучно на ночь глядя рядом с пожилой тетушкой и ее малолетним племянником. Вышел в коридор и... стало теплее на душе. Стоит, смотрит в тёмное окно моя соседка в платочке... Всё-таки как украшает и возвышает человека неброскость, несуетность, неземное какое-то спокойствие и незамечание окружающего мира...

Недолго топтался рядом: как-никак «старые знакомые» — «полжизни» вместе едем. Начался серьезный разговор: о поздней осени вместо погоды, малозаметной в вагоне, о надоевшем поезде, ставшим чуть ли не вторым домом за один день, об оставленной родине и чужих краях, которые так влекут хоть на недельку...

Ехала она к сыну, который служил в армии. Я и на самом деле удивился, что у нее такой взрослый сын, и, видно, искренне выразил это — щека её чуть вздрогнула от скрываемой улыбки. После этого меня понесло… Начал с того, что хорошо быть молодым и в то же время уже забыть, оставить позади все эти пеленки и другие нелегкие заботы, связанные с детьми. Конечно, ребенок всегда ребенок, но парень, которому осталось служить полгода, уже не обуза, а помощник, а у матери с отцом наступает очередной лучший период жизни, когда на неё можно взглянуть беззаботными, чуть ли не девичьими глазами…

Вот здесь и получил тихое, но твердое возражение.

— На жизнь надо всегда смотреть одинаковыми глазами…

Она как-то замялась, что-то не договорила, но это я понял немного позднее.

— Конечно, — не стал я спорить, — взгляд у нас всегда собственный, личностный — мы смотрим всегда со своей, что называется, колокольни, но…

— На жизнь нужно с рождения и до последнего часа смотреть с верой, — поспешила перебить она мои философствования.

Понял я мгновенно, кто со мной рядом — верующая. То-то такой постный вид, длинная серая юбка, платочек на голове — серая мышка. А сама хороша — успел рассмотреть вблизи, пока стоял рядом.

— Ну, можно и так жить… — начал я осторожно направлять разговор в новое русло.

— Не можно, а по-иному вообще нельзя.

Такая категоричность меня тут же стала слегка раздражать. Этому я обрадовался: в таком состоянии я становлюсь смелее, нахальнее, говорю прямее, без намеков и экивоков — получается порой эффектно. Бывало и наоборот.

— Возможно и так, но многие же живут — и ничего.

— Это пока им ничего, а когда подойдет час, они поймут, как неправильно жили, как страшно было пребывать в скверне...

— Говоришь так, будто сама пребывала… раз сорок, — чуть не хохотнул я от своего предположения. Не заметил, как и на ты с ней перешёл. Вот что значит разговор по душам. 

— Да, и я пребывала, все так и рождаются, но потом человеку открываются все пути к истинной вере…

Немного мы ещё попикировались на эту вечную тему, и узнал я, что она из городка Глубокое, который издавна славился то ли баптистской, то ли какой-то адвентистской общиной. Общин много, каждый небеса по-своему просит, каждый платит своему специалисту, чтобы именно он передал просьбы наверх, где ж в них всех разберёшься. Это как каждая дамочка своего парикмахера считает самым мастеровитым, так и каждый верующий своего батюшку видит самым близким там… наверху, чуть ли не одесную сидящим…

Пока выясняли межконфессиональные тонкости, сообразил я, что не в ту сторону наш разговор направился. Ей такой привычен, а мне интересен, но только потому, что собеседник не бородатый, собирающийся в мир иной дед, а милая приятная женщина. С ней же говорить надо совсем о других материях, даже если она как будто этого и не хочет.

— Хорошо, хорошо, придет мой час, задумаюсь и я, а пока живу здесь, на земле, на поезде, с красивой земной женщиной стою рядом — зачем мне думать о вечности. В неё попаду — времени хватит помыслить… Нет, нет, знаю, что скажешь…Не грешу, не убиваю, не краду, не чревоугодничаю, не прелюбодействую…

Запнулся я тут. Не потому, что неправильно сказал, а потому, что понял — требуется пояснение. Пояснил:

— Под последним каждый своё понимает…

— Это однозначно для всех.

— Не сказал бы. Если не в Евангелии, то в Ветхом Завете цари и пророки имели и много жен, и наложниц. Наверное, Соломон с ними не о райских кущах вел неторопливые беседы по ночам. Он занимался с ними теми естественными делами, которые положено смертному, ибо так сотворен он… Не мной же… Сама знаешь, кем… И сама знаешь, по чьему подобию. Да, забрать женщину силой, как много практиковали в древности и в более поздние века. Это делали даже те примерные христиане, которые мечом истребляли неверных ради всего лишь гроба господня, который тому и не понадобился, вот это можно назвать страшным грехом. Да и те, говорят, отпускают, не знаю, на небесах ли, или тут индульгенцию купить можно у какого-нибудь попика…

— Кощунствуешь ты…

— Может быть, но ведь правду же говорю. А что правда, что истина, и на небесах ценится. Или только там?.. Здесь не очень и не всегда.

— Везде ценится и истина, и, главное, истинная вера. Мало не грешить, надо верить, надо восславлять делами и молитвами нашего создателя каждую минуту, каждый миг…

— Вот этого не понимаю. Что за тоталитаризм, что за диктаторство? Самого лучшего, самого милостивейшего надо просить, надо ублажать, надо ему льстить, надо пресмыкаться, называя себя рабом его. От всего этого так и несёт вонью древнего рабовладельческого востока с его тиранами и деспотами. Вон греки со своими богами запанибрата были. И те, олимпийские жители, не брезговали побаловаться с прекрасными смертными девами. Вот таких богов можно любить, в них можно верить…

Долго мы пререкались на тему веры и всегда сопутствующей ей подтемы греха, но тут моя милая собеседница спохватилась, засобиралась уходить в свое купе укладываться спать. Действительно, стояли мы в давно опустевшем вагонном коридоре, где последний раз проходившая проводница потревожила нас минут двадцать назад. Пришлось мне идти напропалую. Помогло то, что узнал я за это время немного об её земной жизни. С пьяницей-мужем развелась давно, живет с мужчиной гражданским браком. Последнее считает тяжким грехом, но не находит в себе сил побороть искушение. Молитвами спасается… Правда, показалось, что борется больше из-за того, что и этот сожитель ничем не лучше бывшего официального супруга.

— Ты же красивая женщина, Ирина, ты же не знаешь себе цены. И не знаешь счастья, которого заслуживаешь. Тебя на этом свете мужчины должны на руках носить, но они не встречаются тебе. И знаешь, почему? Ты таишь свои достоинства, в первую очередь под платочком, под этой серой юбкой, под своим смирением постным. А ты достойна совсем другого, и именно в этой жизни, а не потом. Там вечность, там будет время и на молитвы, и на покаяния, тем более, что тебе-то не в чем каяться. Ты только страдала, тебе там ангелы будут за это целовать колени. А пока надо жить реально, как жила прародительница наша Ева, как заложено в нас природой. Надо ловить своё счастье, как ловила его Суламифь, как делали это многие женщины, святые и грешницы. Самой Магдалине Христос омыл ноги, или как там было. Забыл. Главное, простил её, потому что она хоть и грешила, но жила по тем законам, по которым жило большинство…

— Я так и живу, как не страшно мне это знать. Надо идти…

Сказала она последние слова так грустно, так тихо, что не удержался я и, перейдя на шепот, продолжил:

— Пойдем вместе, к тебе, проведем такую ночь, которая не снилась и Соломону. И никто не осудит нас, даже тот, кто всё видит и всё будет знать, потому что так определено земной жизнью, в этом она и заключается…

Пока говорил, не шевелилась, а как обнял за плечи, вздрогнула и повернулась уходить. Попробовал крепче держать — начала вырываться. Понял, не так действую — отпустил.

— Ну, что ж, — говорю, — так хорошо говорили, так между нами много общего, потому что мы, хоть и по-разному, но задумываемся об одном и том же, и могли говорить еще долго и не только говорить, а и объединить наши души, и не только их… А ты скрываешься от заблудшего человека, от человека, нуждающегося в тепле душевном, и не только в нем. Да, там предстанешь ты праведной, скромной, как сейчас… И что? С тобой там и поговорить не о чем будет тем, кто встретит тебя. Ты будешь бедна, как церковная мышь, впечатлениями о той земной жизни, которую не каждому дарует всевышний, многих он забирает ещё при абортах. И никому ты не будешь интересна там, ибо не терзали тебя сомнения и раскаяния, ибо не боролась ты с искушениями, потому что не поддавалась им. Да что у тебя за душа, если не тянется она к ближнему, к страждущему?..

Смотрела, смотрела прямо на меня, а когда запнулся, сказала:

— Не могу понять, верующий ты или нет. Не верующий… Но ты им станешь. Откуда ты всё это знаешь? Откуда у тебя такой язык?..

— Ну, не дьявол же мне его подвесил, чтобы такие праведные речи вести… Иринушка, милая, поговорим ещё и ещё, у тебя… А то и правда тут холодно, — зашептал ей на ухо.

— Нельзя… Да там соседка… не спит, — таким же шёпотом она мне ответила.

Забыл я совсем, что она могла оставаться не одна в купе даже и полупустого вагона. Стало так грустно, одиноко, что мне и говорить расхотелось. В эту тоскливую минуту сжала она мою руку и ушла…

Утомляет все-таки дорога даже и ничегонеделаньем — уснул я быстро, хоть и укладывался страшно раздраженным, несчастным и бедным, как церковная мышь. А мог же обрести целый мир…

Любая женщина — это мир, но раскрывается он только, когда обладаешь им. Тогда только понимаешь его, сочувствуешь ему, жалеешь, становишься на его место. Да миры эти больше мимо проходят… Прямо в вечность…

С такими мыслями заснул, с такими проснулся. В купе — никого. Еще больше меня взяла досада, когда взглянул на расписание и узнал, что старушка моя с племянником сошла через час после того, как я улегся. Вышел в коридор — стоит моя мышка у окна будто и не уходила никуда…

Посмотрела на меня, и опять дрогнула её щека от сдерживаемой улыбки. Только теперь на меня это никак не подействовало. Говорит:

— Ты пока не готов верить, но ты придешь к нам, я чувствую.

— К вам мне ходить нечего, а к тебе пришел бы… Да ночь подходящая ушла…

И опять её постное лицо как будто просветлело на миг. А я даже отвернулся. И на самом деле злился, и насолить хотелось ей.

Днем она сидела большей частью у себя вместе с попутчицей. Я отдыхал в пустом купе, иногда выходил, в коридоре перекидывался несколькими словами и с ней, и с редкими пассажирами, которые собирали вещи и выходили, не доехав до конечной станции.

Поезд в Сочи приходил около полуночи. Темнеть в самые короткие дни начиналось рано. К этому времени вагон практически опустел. Последней сошла попутчица Ирины. Она её провожала, и когда поезд снова тронулся, возвратилась назад.

— Вот сейчас можно поговорить или у меня, или у тебя, — сказал я.

Она посмотрела на часы.

— Да, нам еще три часа томиться.

— Вот привычка у тебя — томиться. Три часа радоваться жизни, которую нам дали свыше. Грех жаловаться, тем более, когда и причин нет. Уныние — страшный грех. Не я придумал…

— Ты не только придёшь к нам, ты будешь проповедовать…

Вот тут она улыбнулась уже по-настоящему, наверное, впервые за два дня.

— Как будет указано свыше, — развеселился и я.

— Сверху всегда указывают правильно, только мы не всегда воспринимаем указания или им не следуем.

— Хорошие указания мы не пропускаем.

— Ты, видно, хорошеньких женщин только не пропускаешь…

Разговор начинал идти в нужное русло.

Еще час прошел у нас в таких порой иносказательных, еще чаще прямых разговорах все о том же. Помню, что взывал к ее совести, что прячет такие коленки, которыми полюбовался бы и сам создатель. Не раз она обвинила меня в кощунстве. Еще больше винил её в невнимательности, в преступном равнодушии к божественному произведению в моем лице, и к слову и делу, которое называется тем словом, которое было с самого начала, и божественнее которого не бывает.

— Это не та любовь, — пыталась слабо опровергать она.

— Та, иначе после вавилонского столпотворения и рождения языков два бы слова появилось.

В конце концов мы стали разговаривать не как два начётчика, а как обычные мужчина и женщина. Она не соглашалась, но ее доводы, тем более уже чисто женские, слабели с каждой минутой…

А их уже не оставалось.

И меня, и ее встречали на перроне. Попрощались мы вежливо, как положено попутчиком. Ещё раньше хотел оставить ей свои координаты, но она сказала как-то мечтательно.

— Не надо. Ты всё равно придёшь к нам…

Не стал говорить, что если мне не удалось прийти к ней, то идти к ним мне совершенно ни к чему.