Дом, куда хочется вернуться

В доме, куда хочется вернуться, всегда пахнет одинаково: теплой пылью на солнечном подоконнике, ванилью из кухни и старой бумагой отцовских книг. Но в тот день, тридцать лет назад, запах был другим. В воздухе висел резкий, чужой аромат разбившихся надежд, перемешанный с горьким дымом дешевых сигарет. Руслан, самый младший, семи лет от роду, прижался лбом к холодному стеклу окна в своей комнате и смотрел, как его отец, Сагит, сгорбившись под осенним дождем, грузит в багажник «Москвича» два потрепанных чемодана. Он не плакал. Он просто смотрел, пытаясь запомнить каждый жест, каждый клочок тумана изо рта отца на холодном воздухе, каждую каплю, скатывавшуюся с козырька его кепки. Это была его последняя обязанность перед уходом — унести чемоданы. А первая, самая страшная, уже свершилась час назад. Он услышал крик матери, Фатимы, из гостиной — не громкий, а сдавленный, будто ее душили. Потом глухой удар. Не по телу. По душе. Рамиль, пятнадцатилетний, сидел на кухне, стиснув кулаки так, что ногти впились в ладони, и смотрел в пустую чашку. Рида, двенадцати лет, заперлась в ванной и молча лила воду, чтобы заглушить собственные рыдания. А потом наступила тишина. Та самая, что бывает после взрыва, когда в ушах звенит, а мир становится черно-белым и неровным. Сагит вышел из гостиной, его лицо было серым, как пепел. Он медленно прошел на кухню, взял со стола свою любимую фаянсовую чашку в синих узорах — ту самую, из которой пил крепкий чай каждое утро пятнадцать лет, — и бросил ее в мусорное ведро. Она не разбилась. Она глухо стукнулась о жесть, и этот звук был страшнее любого грохота. Он означал: больше не будет этих утренних ритуалов, этого общего стола, этого дома. Потом он собрал чемоданы. Руслан, все еще прилипший к окну, видел, как отец, уже садясь в машину, поднял голову и посмотрел прямо на него. На одну секунду. В этом взгляде было все: бесконечная усталость, боль и какая-то немыслимая нежность. А потом «Москвич» дрогнул, фыркнул выхлопным газом и поплыл в серую пелену ноября, увозя с собой половину мира. Дом, куда хочется вернуться, перестал быть целым. Он треснул, как та чаша, что не разбилась, но навсегда утратила свое назначение. И никто тогда не мог предположить, сколько еще боли, странствий, мистических ужасов и ослепительных взлетов ждет каждого из них на пути обратно. Обратно к этому порогу, к этой двери, к этому запаху ванили и старой бумаги.

Любовь Сагита и Фатимы родилась не в саду под луной, а в длинном, пропахшем махоркой и дешевым одеколоном коридоре заводского общежития. Он был строгальщиком с руками, вечно исчерченными мелкими царапинами от стружки. Она – ткачихой, чьи пальцы порхали между нитями станка с гипнотической скоростью. Они встречались взглядами в общей очереди в столовой, где варили вечный борщ с неясным содержимым, и в полутемном кинозале «Ударник», где с треском крутили пленку. Их первым свиданием была прогулка по промерзшему январьскому парку, где они молча пили из одной бутылки «Буратино», и пар от их дыхания смешивался в одно облако. Он говорил мало, но каждое его слово было весомо, как кусок металла. Она смеялась звонко, и этот смех согревал его лучше любой печки. Он подарил ей на Восьмое марта не мимозу, а аккуратно выточенную из дубовой плашки шкатулку. «Для всякой женской ерунды», – пробормотал он, краснея. В этой шкатулке она хранила потом первые снимки УЗИ, первый выпавший зуб Рамиля, засушенный цветок со свадьбы. Свадьба была скромной, в загсе, с шестью гостями и тортом «Прага» из комбината общепита. Их первую комнату в том же общежитии, девять квадратных метров счастливого ада, они отвоевали у профкома после года брака. Там, под ностальгический треск радио «Маяк», родился Рамиль. Фатима пеленала его на узком диване, а Сагит, чтобы не мешать, часами стоял в коридоре, курил и слушал каждый писк сына сквозь тонкую фанерную дверь. Он чувствовал себя титаном, держащим на плечах не небо, а этот хлипкий, убогий, но свой мир. Через три года, когда им наконец дали «двушку» в хрущевке на окраине, родилась Рида – тихая девочка с огромными, как у отца, карими глазами. А еще через пять лет, когда жизнь казалась уже налаженной поездкой по рельсам пятилеток, громом среди ясного неба стал Руслан – заводной, шумный, с искоркой непослушания в глазах. Он появился на свет в год Московской Олимпиады, и Сагит шутил, что сын решил добавить в семью свою золотую медаль. Квартира превратилась в космический корабль, где на кухне-капитанском мостике Фатима командовала кастрюлями, Сагит был штурманом и добытчиком, Рамиль – серьезным первым помощником, Рида – внимательным бортинженером, а Руслан – неисправным, но самым любимым двигателем, который то взрывался истериками, то заливался заразительным хохотом. По вечерам, когда дети засыпали, они с Сагитом сидели на кухне. Он пил чай из своей синей чашки, она что-то штопала. И говорили. О смене, о премии, о том, что Рамилю нужно новое пальто, а Риде – дополнительные занятия по математике. О будущем. «Вот построят новый микрорайон, нам обещали, – говорил Сагит, глядя в пар над чашкой. – Трехкомнатную. С раздельным санузлом. И балкон на южную сторону». «Главное, чтобы вместе», – отвечала Фатима, и ее нога под столом находила его ногу. Они были одним целым, сцементированным бытом, мечтами и этой тихой, ежедневной работой любви. Они думали, что так будет всегда. Они не знали, что ржавчина тоски и невысказанных обид уже точит стальную балку их союза. Они не видели, как в щель между их мирами задувает холодный ветер грядущих перемен. Ветер, который скоро назовут «девяностыми».
Развод не случился в один день. Он подкрадывался годами, как тихая плесень по углам сырой квартиры. Сагит, всегда немногословный, замкнулся окончательно. Работа на износ, вечная погоня за дефицитом то линолеума, то детских сапог, тупая усталость, которая копилась в костях. Он перестал видеть в Фатиме ту девушку из общежития. Она стала частью этой вечной, выматывающей гонки. Фатима, в свою очередь, тонула в быте, в вечных просьбах детей, в ощущении, что ее не замечают. Ее звонкий смех теперь звучал редко. Их разговоры на кухне свелись к обмену рублями и коротким фразам: «Передай соль», «На собрание в школе завтра», «Деньги кончились». Любовь ушла не с громким скандалом, а тихо, вытесненная обидой и молчанием. Последней каплей стала не другая женщина, как думали потом соседки. Последней каплей стала пустота. Однажды вечером Сагит пришел с работы, сел на свой стул и понял, что ему нечего сказать. Ничего. А Фатима, глядя на него, поняла, что и ждать от него уже нечего. Они проговорили всю ночь. Не кричали. Говорили устало и обреченно, как два бухгалтера, подводящие черту под убыточным предприятием. К утру решение было принято. Он уйдет. Дети останутся с матерью. Квартиру он им оставляет. Для детей это был конец света, наступивший в обычный вторник. Рамиль, всегда ответственный, замкнулся в себе, возненавидев отца за слабость и мать за то, что позволила этому случиться. Он стал взрослым в одночасье, его лицо окаменело. Рида ушла в книги и в тихие слезы по ночам. А Руслан, не понимая, начал отчаянно хулиганить, как будто своим буйством мог склеить обратно разбитое зеркало семьи. Через год после развода грохнул Советский Союз. Это было похоже на землетрясение, которое обрушило не только страну, но и все их хрупкие попытки наладить жизнь. Завод, где работал Сагит, встал. Фатиму, ткачиху, отправили в неоплачиваемый отпуск. Мир погрузился в хаос, который для семьи стал не абстрактной новостью, а голодом в холодильнике, страхом в темном подъезде и ледяным холодом в батареях. И именно в этой точке адской нужды пути троих детей начали расходиться, чтобы тридцать лет спустя сойтись вновь перед дверью того самого дома.

Девяностые не жалели никого, но каждого били по-своему.
Рамиль, как старший, взял на себя роль мужчины в доме. В восемнадцать, с аттестатом отличника, он не пошел в институт, а устролся на полузаброшенный машиностроительный завод учеником фрезеровщика. Завод был тенью самого себя, но там еще теплилась жизнь. Рамиль схватывал все на лету. Его руки, такие же умелые, как у отца, но подкрепленные острым умом, стали золотыми. Он мог починить станок, который все считали мертвым, мог выточить деталь с микронной точностью без чертежа. Он нырял в масляную вонь цеха, как в спасительную пучину, чтобы заглушить боль. Он видел, как вокруг него завод разворовывали, как «новые русские» в малиновых пиджаках приезжали за бесценок скупать станки. Он молчал, стискивал зубы и делал свое дело. Его премией был не рубль, который стремительно превращался в бумажку, а уважение старых мастеров, которые качали головой: «Из тебя, парень, выйдет последний настоящий инженер». Его личная жизнь не сложилась. Девушка, с которой он встречался, не выдержала его молчаливой одержимости работой и вечной нищеты. Он остался один. Его домом стал завод, его семьей – гул станков и верный пес, подобранный у проходной. Его сердце закалилось, как сталь, но в самой глубине, под толстой коркой обид, все еще ныла та самая детская боль от вида спины отца, уезжающего в ноябрьском дожде.
Рида выбрала иную дорогу – дорогу ума и холодного расчета. Она видела, как мать плачет над пустым кошельком, как брат надрывается на заводе, как младший Руслан катится в пропасть. Она дала себе клятву: такого никогда не будет с ней. Блестяще окончив школу, она поступила на юрфак. Училась днем, а по ночам работала секретарем в небольшой, но агрессивно растущей конторе, которая занималась сомнительными перепродажами всего, чего можно. Там Рида увидела изнанку нового мира: крик, наглость, круговую поруку, пачки долларов в сейфах и абсолютное бесправие простых людей. И она поняла правила игры. Ее оружием стали не кулаки и не связи, а безупречное знание законов, которые тогда менялись каждый день, и железная, ледяная выдержка. Она научилась говорить так, чтобы ее боялись. Надевать маску безразличия, чтобы скрыть вечный внутренний страх маленькой девочки из разбитой семьи. Она карабкалась вверх по скользкой лестнице государственной службы, которая тогда только формировалась, сжигая за собой мосты и подавляя в себе любые «слабости». Ее личная жизнь также стала частью сделки. Брак с сыном крупного чиновника был холодным, взаимовыгодным контрактом. Она стала Рида Хановной, грозой для подчиненных и ценной фигурой в коридорах власти. Но по ночам ей иногда снилась их кухня в хрущевке и смех отца, который когда-то щекотал ее, подкидывая к потолку.
Руслан бросился в девяностые, как в омут, с разбега. Школу он еле окончил, спасаясь только благодаря спортивным заслугам – он был отчаянным и талантливым боксером. Уличная драка была для него языком, на котором он объяснялся с миром. После развода родителей его буйство стало легендой района. Он искал острых ощущений, власти, денег – всего того, чего так катастрофически не хватало в его опустевшем доме. Он легко попал в обойму к местным «авторитетам», стал «решающим вопросы» парнем. На его молодых плечах лежала «крыша» ларек и парочка видеосалонов. Он носил кожаную куртку, пил дорогой коньяк и смеялся громче всех в ресторанах. Он был своим в этом безумном, жестоком карнавале. Но однажды ночью, после очередной «разборки», где он чудом остался жив, а его друг – нет, Руслан вернулся в пустую квартиру (мать была у сестры) и его вдруг вырвало. Не от алкоголя. От страха, от грязи, от осознания, что он стал тем, кого в детстве так боялся. Он смотрел в свое отражение в темном окне и не узнавал себя. В ту ночь он сел за стол и впервые за много лет взял в руки ручку. Он начал писать. Сначала это был сбивчивый поток сознания, описание той самой разборки, страха, льющейся крови, тупых глаз своего босса. Потом он стал писать о детстве. Об отце. О том самом дожде за окном. Слова текли сами, обжигая и исцеляя. Он писал, как боксер на ринге – яростно, наотмашь, без защиты. Он бросил «дело», едва не поплатившись за это жизнью, и ушел в никуда. Жил где придется, работал вышибалой, грузчиком, охранником, а по ночам писал. Его первый рассказ, отправленный в толстый журнал наугад, был напечатан. Потом второй. Его проза, грубая, дышащая правдой и болью, как открытая рана, поразила всех. Он, дитя хаоса, неожиданно стал голосом поколения. Знаменитым писателем. Но слава и деньги не залатали дыру в душе. Он скитался по миру, заводил и бросал романы, спивался и выходил из запоя, писал гениальные романы и снова падал на дно. Его внутренний Руслан, семилетний мальчик, все еще стоял у того окна и ждал, что отец вернется.

Прошли годы. Жизнь, казалось, развела их навсегда. Рамиль стал главным инженером на том самом заводе, который он спас от полного краха, внедрив современные методы и найдя редкие заказы для ВПК. Он был одинок, жил в маленькой квартире рядом с проходной. Его единственной странностью были долгие прогулки по вечерам вокруг их старой хрущевки. Он никогда не заходил внутрь – мать, Фатима, умерла пять лет назад от болезни сердца, так и не дождавшись примирения с Сагитом, а квартиру продали чужим людям. Но Рамиль ходил вокруг, смотрел на освещенные окна и что-то вычислял в уме, будто чертил чертеж утраченного механизма под названием «семья».
Рида Хановна возглавила крупное государственное учреждение. У нее был развод, взрослая дочь, живущая в Лондоне, и огромная пустая квартира в элитном доме. Она добилась всего, о чем мечтала: власти, неуязвимости, статуса. Но чем выше она поднималась, тем сильнее становилось чувство, будто она живет в идеально сконструированной, но абсолютно безжизненной машине. Сны о прошлом участились. Особенно один и тот же: она маленькая, пытается открыть дверь в их старую квартиру, но дверь не поддается, а с той стороны доносятся смех и голоса родителей.
Руслан был самым известным и самым несчастным. Его последний роман получил престижную премию, а сам он, после очередного скандального интервью и разрыва с возлюбленной, снова оказался на грани. Психотерапевт в Париже, куда он сбежал, сказал ему: «Вам нужно найти точку отсчета. Место, где вы были целым». И в ту же ночь Руслану приснился тот самый дом. Но не просто сон. Это было наваждение. Он увидел его в мельчайших деталях: трещину на подоконнике своей комнаты в форме дракона, пятно от его акварели на обоях в гостиной, скрип третьей ступеньки на лестнице. А еще он увидел в окне свет. И почувствовал жгучую, физическую тоску по тому месту. Он понял, что больше не может бежать. Ему нужно вернуться. Хотя бы один раз.
Именно Руслан, с его импульсивностью, начал действовать. Разбившись в хлам после недельного запоя в московском отеле, он взял телефон и набрал номер Риды. Она взяла трубку на четвертый гудок, голос был ледяным, деловым: «Алло?» – «Сестренка, это я. Руслан. Мне… мне нужно домой». В трубке повисло долгое молчание. Потом Рида, срывающимся голосом, который она не слышала у себя лет двадцать, прошептала: «Какой дом, дурак? Его нет». – «Есть, – хрипло сказал Руслан. – Он в нас. И он зовет. Я чувствую».
На следующий день Руслан, не зная, с чего начать, поехал на завод к Рамилю. Проходная не хотела его пропускать, но когда он назвал имя брата, охранник, старый товарищ Рамиля, просвистел: «Ба, да ты ж… писака тот самый! Ладно, проходи, он в цеху №3». Рамиль стоял у огромного фрезерного станка, в синей робе, и что-то объяснял молодому рабочему. Он увидел Руслана, и его каменное лицо дрогнуло. Они стояли и смотрели друг на друга посреди гула цеха – знаменитый писатель в помятом дорогом пиджаке и главный инженер в замасленной робе. Тридцать лет разлуки висели между ними плотной завесой. «Чё приперся?» – глухо спросил Рамиль. «Рамик, – сказал Руслан, и в его голосе прорвалась вся детская надломленность. – Надо найти отца».
Этот удар был ниже пояса. Рамиль побледнел. «Какого отца? Его нет. Он умер для нас тогда». – «А если нет? – настаивал Руслан. – Мама умерла, так и не простив. Мы… мы последние, кто помнит. Нас трое. Как три кита, на которых тот дом держался. Давай соберемся. Хотя бы раз. Хотя бы чтобы поругаться и снова разъехаться».
Вечером того же дня в богатом, холодном кабинете Риды собрались трое взрослых, уставших, израненных людей. Разговор начался со скандала. Рида кричала, что это безумие, что у нее отчеты, проверка, что она не может заниматься ерундой. Рамиль мрачно молчал. Руслан, наоборот, был наэлектризован. Он говорил о сне, о тоске, о том, что они все зашли в тупик, и корень – там, в прошлом. «Мы как призраки того дома, – сказал он страстно. – Мы бродим вокруг да около, но не можем зайти внутрь, потому что дверь заперта на ключ, который у отца!»
И тут случилось нечто странное. Когда он произнес слово «призраки», массивная книжная полка в кабинете Риды вдруг издала тихий, но отчетливый скрип, и с нее упал один том – старый сборник советской поэзии. Рида машинально подняла его. Книга раскрылась на странице со стихотворением о доме. И между страниц лежал пожелтевший снимок. Фотография, которую они все забыли. На ней они все впятером: молодые Сагит и Фатима, улыбающиеся, держат на руках малыша Руслана, рядом стоят Рамиль-подросток и укутанная в шарфик Рида. Снято на фоне той самой хрущевки, в день новоселья. На обороте корявым почерком отца: «Мой крепкий экипаж. 12 сентября 1978 года».
В кабинете повисла гробовая тишина. Все трое смотрели на фотографию, и по их взрослым, жестким лицам текли слезы. В этот момент с ними был не мистический ужас, а нечто более мощное – неумолимая сила памяти, любви, которая оказалась крепче всех обид. Рида вытерла щеку тыльной стороной ладони и твердо сказала: «Ладно. Ищем».

Поиски Сагита стали для них путешествием не только в пространстве, но и во времени, в самих себе. Они действовали, как слаженная команда, используя свои уникальные навыки. Рида запустила бюрократическую машину: архивные запросы, базы данных, связи в Пенсионном фонде и МВД. Рамиль пошел путем живых людей: он объехал всех старых сослуживцев отца, которых смог найти, стучался в двери, расспрашивал. Его прямота и честное лицо открывали те двери, которые были бы закрыты перед чиновницей Ридой. Руслан писал. Он вел дневник поисков, публиковал отрывки в своем блоге, который читали миллионы. Его текст стал кличем, и откликнулись десятки людей: кто-то видел мужчину, похожего на Сагита, на севере, кто-то слышал, что он уехал в Казань, кто-то уверял, что он давно умер.
Ложные следы, разочарования, всплывающие старыные обиды – все это было. Они ссорились, обвиняли друг друга, Рамиль не мог простить Руслану его бурную жизнь, а Руслан – Рамилю его холодность. Рида пыталась быть арбитром, но и ее выводили из себя братская жесткость и инфантилизм. Но их что-то держало вместе. Та самая фотография, которую Рида теперь носила с собой в портмоне.
Через два месяца пришел первый твердый след. Рида через знакомого узнала, что в маленьком городке в трехстах километрах от их родного города живет мужчина с такими же данными, получающий пенсию по списку их завода. Он жил один, никуда не выходил. Адрес был точный.
Молча, не сговариваясь, они поехали вместе на машине Риды. Дорога заняла целый день. Никто не говорил ни слова, каждый был погружен в свои мысли, в страх, в надежду. Городок оказался унылым, серым. Дом – ветхим бревенчатым бараком на окраине. Они подошли к калитке. В палисаднике, несмотря на позднюю осень, аккуратно росли несколько кустов астры. И это почему-то дрогнуло в сердце у всех – отец всегда любил, когда Фатима сажала астры.
Дверь открыл он. Сагит. Тридцать лет изменили его до неузнаваемости. Высокий, когда-то мощный мужчина ссутулился, волосы были совсем седыми, лицо изрезано глубокими морщинами. Но глаза… глаза были теми самыми – усталыми, мудрыми и бесконечно печальными. Он смотрел на троих взрослых незнакомцев на своем пороге, и в его взгляде сначала не было ничего, кроме вопроса. Потом он присмотрелся. К Рамилю. К Риде. К Руслану, который не выдержал и всхлипнул, как мальчишка. И в глазах Сагита что-то дрогнуло, затрепетало, как пламя на ветру. Он узнал их. Узнал в одно мгновение.
«Пап… – выдавил из себя Рамиль, и это слово, не произносимое тридцать лет, прозвучало хрипло и нелепо. – Это… это мы».
Сагит молча отступил, пропуская их внутрь. Дом внутри был бедным, но чистым. На столе – газета, очки, та самая синяя фаянсовая чашка. Целая. Та самая. Он ее достал из мусорного ведра тогда, тридцать лет назад, и хранил все эти годы.
Разговор давался мучительно тяжело. Сначала – обрывки фраз, формальные вопросы. Сагит жил один, работал сторожем, потом вышел на пенсию. Не пил. Не женился. Просто жил. Молчал, как и раньше. Но когда Руслан, не выдержав, спросил: «Почему? Почему ты нас бросил? Почему не вернулся?» – старик закрыл глаза. И сказал голосом, полным старческой боли и ясности: «Я думал, что делаю лучше. Что я – лишний груз. Что без меня вам будет легче. Я был дурак. Самый большой дурак на свете. Я сломал свою жизнь и вашу. И не было дня, чтобы я не жалел».
И тогда лед тронулся. Они говорили всю ночь. Плакали. Вспоминали хорошее. Говорили о матери, о ее смерти. Сагит слушал, и по его щекам текли беззвучные слезы. Он рассказал свою правду: как гордость и глупая мужская обида не позволили ему вернуться, как он следил за их успехами из газет (вырезки о Риде и книгах Руслана он хранил в коробке), как гордился Рамилем-инженером, как боялся им помешать. Это была исповедь длиною в жизнь.
К утру все выговорились. Не было всепрощения в один миг. Раны были слишком глубоки. Но появилось что-то другое – понимание. И страшная, щемящая жалость друг к другу. К отцу, прожившему в добровольном изгнании. К детям, выросшим с этой черной дырой в душе.
Перед отъездом Сагит протянул Рамилю ключ. Старый, советский, на простой проволочной колечке. «От нашей квартиры, – прошептал он. – Я… я выкупил ее у тех людей год назад. Не знал зачем. Может, пригодится».
Они стояли втроем и смотрели на этот ключ, как на священную реликвию. Дом ждал.

Ключ повернулся в замке с тихим, знакомым щелчком. Дверь в их старую квартиру открылась. Внутри пахло пылью, пустотой и… чем-то неуловимо родным. Они вошли все вчетвером: Рамиль, Рида, Руслан и Сагит, который шел, опираясь на руку старшего сына. Квартира была пуста. Ни мебели, ни вещей. Только голые стены, да те самые, знакомые до боли, обои в цветочек в комнате девочки, и синий квадратик краски, которым когда-то замазали дырку от гвоздя в прихожей.
Они молча ходили по комнатам, прикасаясь к стенам, к подоконникам. Каждый находил свои метки: Рамиль – зазубрину на косяке своей комнаты, куда он засекал свой рост. Рида – едва видимый карандашный рисунок кошки на обоях за батареей. Руслан – ту самую трещину в форме дракона на своем подоконнике. А Сагит долго стоял на кухне, глядя на то место, где стоял стол, и где он выбросил чашку.
Потом они, не сговариваясь, принесли из машины складные стулья, купленные по дороге, термос с чаем и ту самую синюю чашку. Сели в гостиной, в пустоте, на том самом месте, где когда-то стоял их диван. Чай налили в простые пластиковые стаканчики, но для Сагита – в его чашку.
Сначала было тихо. Потом Руслан сказал: «Знаете, а дом-то не здесь». Все посмотрели на него. «Дом – это не стены. Это мы. Вот. Сейчас. Мы вместе, в этих стенах, впервые за тридцать лет. Мы и есть тот дом, который я искал. Дом, в который можно вернуться».
Рамиль кивнул, его суровое лицо смягчилось. «Надо будет сделать ремонт», – сказал он деловито, и все неожиданно рассмеялись. Это был смех, в котором было все: и слезы, и боль, и облегчение, и надежда.
Рида достала ту самую фотографию и поставила ее на пол у стены. «Вот и весь экипаж в сборе, пап», – сказала она Сагиту. Он улыбнулся своей редкой, светлой улыбкой и взял ее руку, а другой обнял за плечи Руслана, пристроившегося рядом на корточках.
Они просидели так до темноты, в пустой квартире, освещенные только светом фонаря из окна и экраном телефона Риды, по которому звонила дочь из Лондона. Говорили о будущем. О том, что Сагит переедет сюда, к ним. Что они будут делать ремонт вместе. Что Руслан напишет об этом книгу. Что Рида, может быть, наконец уйдет с ненавистной работы. Что Рамиль найдет себе на заводе толкового заместителя.
Это не был хеппи-энд в классическом смысле. Слишком много было сломано, слишком много лет потеряно. Шрамы никуда не денутся. Но это было достойное окончание их долгого, страшного и прекрасного путешествия. Они нашли не отца. Они нашли друг друга. Они собрали свой дом заново, не из стен и мебели, а из обрывков памяти, прощения и этой хрупкой, немыслимой, выжившей любви. Дом, который они когда-то потеряли, оказался не местом на карте, а состоянием души. И теперь, сидя в пыльной пустоте, они наконец-то вернулись. Домой.