Стихира-3

Юрий Смолов давно страдал от бессонницы. Чтобы хоть как-то наладить сон, он перебрался на диван в отдельную комнату — так ему действительно было комфортнее. Всё, что раньше мешало отдыхать, теперь оставалось по ту сторону двери: и жена с её привычкой допоздна смотреть телевизор, и навязчивый свет торшера, и даже едва уловимый запах её парфюма, который в последнее время почему-то раздражал. «Взрослый человек должен спать отдельно. Право на отдых никто не отменял. — размышлял Юрий. — Особенно когда квартира это позволяет».

По вечерам он старательно загружал себя делами. Садился за компьютер, выводил на экран чистый лист и пытался сложить в строки мысли, которые томили душу. Иногда просто бродил по сайтам, выискивая что-то необычное, способное отвлечь от навязчивых размышлений. Порой натыкался на стихи о расставании — и каждый раз внутри поднималась волна досады. «Зачем писать только о том, как кто-то ушёл? И теперь ты одна — хоть в омут с головой, — думал он. — Разве в жизни нет ничего поважнее этого?» Эти строки казались ему мелочными, лишёнными глубины, и он с раздражением закрывал страницы.

Когда усталость наконец брала верх, Юрий ложился, не снимая наушников. Музыка или аудиокниги становились мостиком в мир грёз: под их убаюкивающий говор он постепенно отпускал дневные тревоги и погружался в полусон, где реальность переплеталась с фантазиями.

Он считал себя особенным — не таким, как все. Даже стихи писал в строчку, нарочито отказываясь от традиционной поэтической формы: ему казалось, что так он избегает подражания великим и обретает собственный слог. Темы его творчества были масштабными, почти космическими: бытие, смысл жизни, предназначение человека. Он выстраивал метафоры, словно философские трактаты, и верил, что его строки способны пробудить в людях осознание высшей истины.

Парадокс заключался в том, что Юрий легко находил слова утешения для других, помогал друзьям и знакомым разбираться в сложных жизненных ситуациях, но сам спотыкался на мелочах. Не мог, например, решить, куда положить ключи, чтобы не искать их каждое утро, как справится со своими вездесущими страхами, которые опутывали его словно паутина... Эти мелочи накапливались, превращаясь в невидимую ношу, которую он нёс изо дня в день.

За спиной пятьдесят семь. До шестидесяти рукой подать. Что делать с этим? Как смириться с тем, что основная жизнь уже прожита? Юрий часто задумывался: это уже возраст или ещё нет? С одной стороны, цифры говорили сами за себя — седина мазнула прядь, первые признаки усталости, необходимость следить за давлением. С другой — внутри он ощущал себя скорее «молодым», человеком, у которого всё ещё впереди, если жить осознанно и не растрачивать силы на пустяки. «Молодость старости», — мысленно повторял он, пытаясь уловить грань между прошлым и будущим. И в этой грани, казалось, таилась новая возможность — начать всё заново...

У Юрия было всё, что принято считать основой благополучной жизни: собственная мастерская, регулярные заказы (пусть небольшие, но стабильные), уважение знакомых, налаженный быт. Он добился этого сам — годами трудился, выстраивал репутацию, учился находить подход к клиентам. Но однажды, оглянувшись, он с ужасом осознал: всё достигнутое больше не приносит ни радости, ни удовлетворения.

«Поздно, — стучала в висках мысль. — Поезд ушёл».

Внутри царила опустошённость. Ни желания, ни интереса, ни тепла. Только вязкая тоска, разъедающая душу, словно кислота. Он пробовал всё, чтобы заполнить эту пустоту: брался за новые заказы — но вдохновение уходило на стадии эскиза; встречался с друзьями — но разговоры казались пустыми; пытался возобновить давнее увлечение фотографией — но кадры выходили безжизненными.Тупик?..

Даже к рюмке прикладывался — не ради опьянения, а «в оздоровительных целях», как он себя убеждал: для расширения сосудов, для снятия напряжения. Но алкоголь лишь на время приглушал боль, а наутро мучило похмелье, и тоска возвращалась с новой силой.

Перелом наступил в пятьдесят. В него словно бес вселился: он начал совершать необдуманные поступки, менять привычки, искать острые ощущения. Купил мотоцикл, даже попытался заняться парашютным спортом. Но всё это оказалось лишь мишурой — за яркими впечатлениями по-прежнему скрывалась та же бездонная пустота. А главное — он сам себе становился противен: эти судорожные попытки ожить выглядели жалко и нелепо.

Его старый друг, наблюдая за метаниями Юрия, однажды сказал: «Ты, братец мой, словно пустая бочка, которая полежит на солнце, рассохнется и развалится на мелкие кусочки».

Юрий понимал глубину этой метафоры. Он знал, что где-то существует высшая сила, управляющая мирозданием, — чувствовал её в ритме волн, в смене времён года, в необъяснимой гармонии природы. Но как её увидеть? Как пощупать? Как сделать частью своей жизни?

«Если нельзя понять разумом, значит, и нет ничего», — повторял он, застревая в этом парадоксе.

Так он и жил — «верующим атеистом»: душой ощущал присутствие чего-то большего, но разум отвергал любую мысль о сверхъестественном. Эта раздвоенность изматывала, превращая каждый день в борьбу между верой и скепсисом, между жаждой смысла и убеждённостью в его отсутствии.

Юрий сидел в кресле, мерно покачиваясь, и слушал очередную тираду жены. Он давно выработал тактику: сесть, принять вид внимательного слушателя — и мысленно отстраниться. Время от времени кивать, вставлять короткие «да», «понимаю», «разумеется». Напротив, у телевизора, горели электронные часы — Юрий исподволь следил за ними. Четырнадцать минут сорок секунд. Ещё немного — и можно будет вежливо завершить разговор, сославшись на неотложные дела.

— Юра, ну что ты, как тень «Отца Гамлета», по квартире дефилируешь? — голос жены звенел от напряжения. — Ты, может быть, присядешь или делом займешься? Ну что ты, как неприкаянный?

Он молча опустился в кресло, привычно подстроив ритм покачиваний под монотонный гул её речи. В такие моменты хорошо думалось — мысли текли плавно, словно река в широком русле.

— Да, а как там твоя пассия? — продолжала жена, и в голосе зазвучали новые, опасные нотки. — Ты уж извини, я прочла одно письмо. Ну, оно мне просто под руку подвернулось. Ой, я не могу… Ню, ню, ню… «Берегите себя… Не болейте». Ну прям семейный доктор!

Она сделала паузу, явно ожидая реакции, но Юрий лишь чуть приподнял бровь.

— Юра, моему терпению может наступить конец. Я и так многое от тебя в жизни натерпелась. Мне одних твоих девочек-учениц достаточно, чтобы ещё «компьютерную воздыхательницу» переваривать. Мало у тебя их за нашу жизнь было, так ты ещё и в дом привёл. Я тут стихи её почитала. Надо же, «Утренняя роса»? «Подстилка она ночная…»

Юрий резко выпрямился. Кресло скрипнуло.

— Ну хватит! Что тебе от меня надо? Неужели тебе не понятно, что «Стихира» — это моя единственная отдушина, зацепка в этой жизни. Если бы ни это увлечение, я бы давно с ума сошёл. — Он запнулся, встретился взглядом с женой и тихо добавил: — Или от тоски бы умер.

Жена лишь махнула рукой:

— Я не знаю. Сходи в церковь, может, что изменится. Сколько с тобой об этом друг твой, Алексашка, разговаривал. А тебе всё как об стенку горох.

Её слова плыли мимо, словно облака по небу. Юрий уже не слушал. В памяти всплыл недавний визит в храм. Он помнил всё до мелочей: как тщательно рассчитал время, пришёл к началу службы; как купил свечи, долго вспоминая имена усопших родственников для записок; как прикладывался к иконам, вслушивался в хор и слова молитв. Но вышло так же пусто, как и вошло. Ни трепета, ни озарения — только ощущение окаменелости внутри.

«Видно, не настало моё время для осознания Высшего», — подумал он.

В голове сами собой сложились строки:

Выслушал я друга,
Почесал затылок.
Взял, сорвал одну травинку,
Взял земли кусок,
И, подав ему всё это,
Вымолвил: «Вот Бог!»

Он повторил их про себя, ощущая, как в груди разливается странное тепло. В этих простых словах было больше правды, чем во всех проповедях и молитвах. Бог — не в золочёных куполах и не в торжественных обрядах. Он — в прикосновении к земле, в шелесте травы, в мгновении, когда тишина становится громче слов.

Часы показали ровно пятнадцать минут. Юрий поднялся.

— Прости, мне нужно поработать, — сказал он, и в его голосе прозвучала непривычная твёрдость. — У меня… вдохновение.

                (продолжение следует))