Медитация каббалиста

В предрассветной тьме тайной общины Цфата, приютившей беглецов от костров инквизиции, рабби Йосеф ха-Леви стоял у глиняной чаши с маслом. Год 5333 — время, когда на холмах Галилеи молились люди из круга Ари о пришествии Машиаха. Не свиток, а огонь: он зажёг фитиль, и пламя отразилось в чаше, формируя йуд — искру хохмы в огне. Йихуд ха-Шмот — соединение Имен — требовал не глаз, а голоса: перестановок и сосредоточения на “Эхье ашер Эхье” (;;;; ;;; ;;;;) в тех каванот и огласовках, которыми в Цфате связывали Имена; гематрия фразы 543 (21 ;;;; + 501 ;;; + 21 ;;;;), как тяжёлое число бытия, упрямо не умещающегося в человеческий язык.
Он начал шёпотом, в хитбодедут — одиночном молении, где слова обращаются в вихрь: “Эхье” — вдох, “ашер” — выдох, “Эхье” — пауза. Голос надломился на второй йуд — не от хрипоты, а от раскола в реальности: пламя в чаше раздвоилось — одно в мире Асия, действия, другое в мире Йецира, формирования. Рабби Йосеф шагнул в отражение огня: не нырнул, а растёкся, как масло по воде. Чаша стала озером парцуфим, где йуд — не точка, а клин, рассекающий миры.
Первое видение ударило: не ослепительный свет Ацилут, а тени клипот — лилиот с лицом изгнанной из Эдема, демоницы с глазами змей.
«Твой йихуд слаб, левит, — прошипела Лилит, её волосы — перестановки Йуд-Хей-Вав в обратном направлении: Вав-Хей-Йуд, всё те же 21, то же число “Эхье”, но уже вывернутое, как падающий свет. — “Эхье” обещает “Я есмь”, но в паузе твоей — мы, оболочки, где свет заперт в 288 искрах».
Рабби Йосеф возразил: «Йихуд Имени семидесяти двух — ;; ;;; — разорвёт вас!» — и произнёс: Йод-Хей-Вав, в той огласовке, где даже шева становится ножом.
Клипот рассмеялись: озеро забурлило, и из него выплыли обломки Цфата — синагога в руинах, община молится, но лица их искажены: рабби Моше Кордоверо с рогами, Ицхак Лурия шепчет цимцум задом наперёд.
Глубже: перестановки множились сами — и уже не одно “Эхье” звучало в горле, а имя ;;;; (ЙХВХ) начинало переламываться в полном прочтении букв: ;;; (мэм-хей = 45) проступало, как сухая строгость, как суд без воды; буквы проходили через “231 врата”, но двери вели не вверх, а в бездну. Он увидел родню: деда в Толедо, прячущего Зогар под половицей, мать, поющую “Эхье” над мёртвым братом.
«Видишь святотатство? — усмехнулась демоница. — Пророчество Абулафии обещает хазон, но пауза рождает шигайон — безумие. Твой голос — ключ, но замок — клипот».
Рабби Йосеф схватил йуд из пламени — она обожгла, превратившись в шофар, и затрубил: звук разорвал озеро, клипот отступили, явив ор ха-гануз — белое сияние, где парцуф Зэир Анпин кланяется Атик Йомин.
Но сияние слепило: Цфат снаружи ворвался внутрь — холмы текли, как воск, община пела “Леха Доди”, но голоса их — перестановки в хаосе. Масло в чаше почти выгорело, огонь угасал.
Рабби Йосеф не отступил — хитбодедут учил: в единении с Ним сомнения — искры для подъёма. Он вдохнул дым от чаши, визуализируя пассивный йихуд: йуд в сердце, вращающийся, как в каббале пророков, где глас ведёт к двейкут — прилеплению. Озеро успокоилось, но теперь — лабиринт зеркал: каждое — перестановка. В одном: Лурия учит цимцум — Эйн Соф сжимается, и пустота, оставшаяся после сжатия, полна света.
«Твоя пауза — повтор цимцума, левит, — сказал он из зеркала. — Но клипот питаются ею: десять нижних — пародия верхних».
Рабби шагнул в зеркало Лурии: Цфат 5333, но будущее — руины 5900-х, община рассеяна, и йуд в “Эхье” — единственный след. В другом зеркале: Абулафия, бааль ха-шаарим — мастер 231 врат, спорит с Лилит:
«Перестановки ведут к Моше-второму, но только если пауза — не страх».

Рабби Йосеф попробовал — и в груди вспыхнуло ;;; (ламед-бет): число сердца и число путей; зеркала слились: он увидел общину как тело парцуфим, себя — как йуд в горле Зэир Анпин, где слово “Эхье” рождает миры, но клипот душат.
Поворот: Лилит явилась внутри него — «Ты хотел йихуд, но я — йуд твоего эго, 10+10=20, нечистая хохма. Разорви!» Он затрубил шофаром снова — звук эхом дал гематрию 314, число Шаддай (;;;), и клипот хлынули наружу: озеро окрасилось чёрным, зеркала треснули. Цфат снаружи: ветер с горы Мерон воет, светильники гаснут, братья-каббалисты стучат в дверь кельи — «Йосеф, твой голос — буря!»
Масло в чаше задымилось, пламя вспыхнуло синим.
Разрыв случился не в видении, а в плоти: рабби Йосеф почувствовал, как йуд переходит — из чаши в кровь, из крови в общину. Шофар в руке обратился в перо, но не для свитка — для кожи. Клипот взвыли: «Пауза кончилась — теперь йихуд вечен!» Лабиринт инвертировался: не он в мирах, а миры в нём — Цфат сжался в йуд его глаза, Лурия шептал из вен: «В “Эхье ашер Эхье” Бог — зеркало: ты смотришь, и Он смотрит через клипот».
Община ворвалась: Кордоверо с пергаментом, Алькабец с лирой строк, Рахель — его сестра по духу — с кубком вина.
«Твой хитбодедут высвободил ор ха-гануз, — сказал Кордоверо. — Но йуд множит искры: собирай».
Рабби Йосеф увидел: каждый в общине — буква: йуд во лбу мудреца, хей во вздохе женщины, вав в сплетённых руках. Он произнёс финальную перестановку — и теперь уже имя ;;;; (ЙХВХ) в полном прочтении СаГ, ;;; (самех-гимель = 63), проступило как тихая красота, не победа; клипот рассеялись, как дым, но оставили след: паузу в голосах — вечный намёк на бездну.
Пламя в чаше угасло. Утро над Цфатом: синагога полна, молитва течёт. Рабби Йосеф встал у окна — йуд в небе, как комета над горой Мерон. Братья шептали: «Он увидел». Но он знал: видение — не конец, а новая перестановка, где “Эхье” спорит с тишиной за его губами. Община запела — и тайна вернулась, в хоре голосов.