Идиот

" ... Заметьте себе, милый князь, что нет ничего обиднее человеку нашего времени и племени, как сказать ему, что он не оригинален, слаб характером, без особых талантов и человек обыкновенный."
Гаврила Ардалионович Иволгин.
***
- Писатели! - брюзжал Порфирий Петрович, очищая картошку от шелухи. - Пишут всё, да пишут! Чтоб еще такое было, чего никогда не было! Я вот из неграмотных родом буду, хоть и мещанин! ... Марфо! - внезапно резко выкрикнул он. - Задери тебя барсук! Долго ты еще в подполе сидеть-от будешь? Опять с книжками своими от родителя сокрыться решила? А-ну, неси сюда качан! Немедля! А то мы так и до завтра щей не расхлебаем! Кабы жива была матка-т-от твоя, Мария, так враз бы нахлестала по мордасам рогожею!
Из подпола раздается тоненький голосок.
- А вы, тятенька так вожжами обещались. А мне страшно!
- Ой-да уж и вожжами! Один раз всего и хватил. Так и то, любя же! А не по кой тебе было заполночь со звонарем этим Колькою Мазуриным по роще шалаться, задери ево барсук! Звонарь - он звонарь и есть! Только звОнит, да просит есть! Давай, лезай на свет Божий. Да качан-т-от не забудь!
Из подпола осторожно появляется аккуратная головка молоденькой девчонки с ниспадающими на лицо прядками густых каштановых волос. Взбирается по лесенке. В руках небольшой качан капусты, а подмышкой зажата толстая книга.
- Подь сюда! - говорит ей Порфирий Петрович. И она осторожно подходит к нему с капустой на вытянутых руках. А в поде большой русской печи в это время что-то громко и очень вкусно булькает ...
Порфирий Петрович начинает строгать ножом капусту и говорит.
- Читай-давай! Вслух! Хочу знать чем это тебя так книги эти завлекают!
- Да что читать-то, тятенька?
- А что хочешь! Открой в любом месте и чти! А я решу уже сам, что делать. Понравится, так и ладно. А ежели вред какой в книжке этой найду, так вон! Печка-т рядом!
- Да как же ...
- Молчи, егоза! Задери тебя барсук! - восклицает Порфирий Петрович. - Поди, не Евангелие в руках-то держишь! Кто написал? - строго спрашивает он, вполоборота повернув к дочери голову.
- Достоевский.

... небольшая пауза, в течение которой в избе слышны только бульканье чугуна в печи, да тиканье "ходиков" на стене ...

- Не вем такого! - раздраженно заключает Порфирий. - А название?
- "Идиот".
- Что?!
- Название такое! - расторопно отвечает девчонка, опасаясь родительского гнева.
Порфирий Петрович продолжает неторопливо нарезать капусу, тихо бормоча ругательства себе во всклокоченную бороду. Наконец, он произносит.
- Ладно, чти! Так и быть, потрачу своего времени сколько не жалко на этого твоего писаку!..
И тогда он услышал, как Марфушка читает.
- ... Но, однако ж, прибавлю, что во всякой гениальной или новой человеческой мысли, или просто во всякой серьезной человеческой мысли, зарождающейся в чьей-нибудь голове, всегда остается нечто такое, что никак нельзя передать другим людям, хотя бы вы исписали целые томы и растолковывали вашу мысль тридцать пять лет; всегда останется нечто, что ни за что не захочет выйти из-под вашего черепа и останется при вас навеки; с тем вы и умрете, не передав никому, может быть, самого-то главного из вашей идеи. Но если я и теперь тоже не сумел передать всего того, что меня в эти шесть месяцев мучило, то по крайней мере поймут, что, достигнув моего теперешнего «последнего убеждения», я слишком, может быть, дорого заплатил за него; вот это-то я и считал необходимым, для известных мне целей, выставить на вид в моем «Объяснении» ... (2)
- Хватит! - внезапно оборвал Порфирий Петрович свою дочку. - Вон пошла! Немедля! ... Вон! ... - и чем-то швырнул в нее, что в руке оказалось.
И было неясно, что вдруг его так взбесило? Впрочем, он всегда такой был ...
А когда Марфушка, вся в слезах, скрылась из дома, он прошептал.
- В моем доме только я могу учить! Только я один!
И со всей силы швырнул книгу в печь ...

***

Через много лет ...
"Я непременно, непременно попаду в ад!" - думал Порфирий Петрович, когда окончательно слег. - "А иначе и быть не может! Да и не должно бы иначе-то быть!.. "
Он силился встать, да кружку воды налить бы себе, но окончательно обессиленный в этой смертельной своей немощи, не мог. Лишь только шевелил своею правою рукой, да крестился.
Изба его давно выстудилась. И хоть на дворе еще стояла пора золотой осени, но ветер, залетающий через неприкрытую дверь в сенях, давным давно всё выдул.
Иногда на Порфирия накатывал страх. Необъяснимый и ничем не прогоняемый. Всё мерещилось, что зашел кто-то в сени и стоит там, притаившись. А двери-т-от не заперты! Тогда вопрошал Порфирий этого незнакомца, кто он таков и зачем пришел? Но ответа не получал. А потом, вдруг, проходило ... И из-за этих неприкрытых дверей изба Порфирия очень быстро наполнилась мышами. Полевки сновали кругом, нисколько его не опасаясь, ибо очень скоро до них дошло, что ничем он им навредить не может!
- Господи! - шептал он про себя. - Хорошо, что хоть эти-то в дому есть! Все же душеньки живые, хоть и пакостят. Да мне-то уже все равно.
Он давно потерял надежду на то, что оклемается, как раньше всегда и бывало. Да видно, пришла уже пора ... Жалел о том, что кота нет рядом. Который раньше-то всегда в ногах у него валялся и грел его. И горько, горько сожалел о том, что кота этого, блудливого, как-то забил до смерти. За то, что сожрал он у него всю сметану. Жалел он об этом, и всякий раз слеза накатывала.
Он не горевал о сыновьях. Он был обижен на то, что бросили они его и уехали кто-куда. И пропали где-то в полнейшей безвестности: ни слуху - ни духу! О жене он тоже тосковал не часто, но иногда только, когда донимали его холод и пустота в их супружеском ложе. И ощущения накатывали, будто не то чтобы рядом совсем пустовала кровать, но, напротив, лежал кто-то рядом с ним ... Кто-то очень неприветливый и холодный, выстуживая Мариино место. Уничтожая с подушек запахи ее волос ... И молчал, молчал, что ни спроси у этой пустоты! ...
Не видя снов, не проливая слез, день за днем валился Порфирий на это пустое, противное его сердцу место, пока не забывался в тревожном сне. И каждый раз в самый момент засыпания, когда его душа уже была бы готова побеседовать с кем-то из близких, кого уже нет, и желала этого, видел он одну и ту же картину: то, как он, будучи еще в молодых годах, сильно пьяный, роняет на пол ударом кулака свою беременную Марию, а потом топчет ее ногами. Она не кричала. Она знала, что его это еще больше разозлит, и тогда - конец. И ей и их еще нерожденному ребенку. Ей удалось это пережить. И даже родила нормальную дочку Марфушку. Но сама она эти роды не пережила. И он, оставшийся бобылем, воспитывал дочурку сам. Растил ее, словно редкий дар, и в ней души не чаял! И все время, глядя в ее чистые детские глаза, видев в них ту свою вину. И общаясь с любимым ребенком много лет, сам Порфирий стал как бы мягче. Но жесткости характера так и не утратил.
- Для чего же Бог сотворил людей, которые в ад попадут? - в который раз шептал он в полузабытье. И сам же отвечал. - Для того, чтобы они попадали в рай! Да только многим это не любо! Не люб людям Рай-то!
В эти последние свои дни Порфирий Петрович часто мечтал лишь об одном, - чтобы покаяться. Прощения испросить у близких. Понятно было ему только вот еще сейчас, что многих он обижал незаслуженно и прощения не просил никогда, ощущая себя единственно правым во всяком вопросе. А некоторым так и вовсе жизнь сломал. И рад был бы в ноги пасть каждому, да хоть бы даже и коту своему, и звал их по именам. Но никто к нему так и не явился. Да он бы никого и не увидел. Ибо к этому моменту его телесные глаза совсем потеряли способности видеть.
Под конец осьмого дня этого своего лежания, без еды и воды, когда от обезвоживания кровь в его жилах сильно загустела, сердце стало работать с перебоями. И часто впадал он в видения страшные, и знал наверняка про них, что это правда!
Тут-то и услышал он в сенях, а после и прямо возле своего ложа голос той, кого ожидал он более всего.
- Тятя, тятя! Дома ли вы?
- Марфушка, доченька! - еле слышно прошептал Порфирий. - Прости меня, скорее! Прости!
- Да за что же мне прощать-то вас, тятенька? - явственно услышал он голос Марфы. - Чай, христиане же! Вот и матушка тут рядом со мной стоит и тоже вас ожидает. И зла на вас не держит никакого! И Коленька с Василием. И даже котик наш, Тимоша! Все тут!
И почувствовал в этот самый момент Профирий Петрович, как кот Тимоша топчется лапами по покрывалу у него в ногах и при этом очень громко урчит. И рядом - голоса родных. И вдохнул Порфирий Петрович воздуха полную грудь и прошептал на едином выдохе.
- Господи, как же хорошо! Как хорошо! Спасибо Тебе за всё!

***

Дом Холодовых простоял еще более ста лет. Изрядно покосившийся и с сорванной дранкой. Но все еще добрый. Лишь нижние венцы подгнили. А в середине лета 1990 года совершенно заброшенная деревня та сгорела дотла. И остались только от тех мест, где когда-то стояли дома и жили люди, только черные, не гниющие головешки да остовы печек. А еще через несколько лет, когда страну Российскую разруха победила окончательно, кому-то из окрестных мест понадобился и кирпич. И тогда приехали на то место мужики на тракторе и разобрали за пару недель все до единой оставшиеся русские печки.
Вот тогда-то, при разборе одной такой печи и нашли они в самой глубине ее совершенно несгоревшую книгу. И все удивлялись тому, как это так получилось, что книга в печи была и не сгорела? Лишь слегка по краям, да обложка пострадала. Читать ее они, понятное дело, не стали, но и выбросить побоялись. Свезли местному голове. Человеку, весьма просвещенному по меркам тех мест.
От него-то мы и узнали эту историю. Драматическую и поучительную. Ибо в книге той был вложен листочек со стихотворением, написанным красивым женским почерком. А имя автора, - Марфы Порфирьевны Холодовой, - было хорошо известно в Краю, как первого советского историка-краеведа! И тогда подняли ее дневники и заметки, что остались после нее, и появилась возможность обо всем этом вам рассказать.
И вот это стихотворение, написанное ею, когда ей было пятнадцать лет.

"Я хочу хоть с одним человеком
обо всём говорить, как с собой!" (1)
Спать, обнявшись! И, смеживши веки,
наслаждаться единой судьбой!

Я хочу хоть на миг, хоть однажды,
раствориться в начале ином,
кто душою необезображен
и не споен блудливым вином.

С кем в несчастье и в счастье, навечно,
будем тихо друг друга любить ...
Говорить о Любви бесконечной
и смиренно, по-Божьему жить!"

Допишу потом! А то тятенька капусту ждет!

И подпись внизу.
Марфа Холодова. Октября 1890 года от РХ...

СНОСКИ:
(1) - Аглая Ивановна Епанчина. Героиня романа Ф.М. Достоевского "Идиот".
(2) - Размышления молодого, смертельно больного парня. Из того же романа.