Отец Далмат

   Невысокий, в очках, с тонкими чертами лица интеллигента  конца девятнадцатого века. Философ или врач, преподаватель или ученый, но только не чиновник. Длинные музыкальные пальцы пианиста (как я потом узнала, он играл на старинной фисгармонии). Глубокий, внимательный взгляд, доступные простота и душевность. Лет ему было около сорока. Он  носил  звание игумена, не важничал, но дистанция ощущалась при встрече сразу.
   
   - Благословите, отче.

   - Бог  благословит.
 
Голос был под стать внешнему облику – ровный, неспешный, доброжелательный.

   - Я к вам по благословению отца Иеронима для  духовной беседы.
 
   - Гулять по территории холодно. Вы можете простудиться. Пройдемте в Покровский собор, там сегодня нет богослужения.
 
   Мы шли по монастырской площади. То и дело к отцу   Далмату подбегали прихожанки, брали благословение и задавали многочисленные  вопросы. Он неспешно, но  не останавливаясь, коротко отвечал каждой.  Так мы медленно продвигались к вратам Храма. На пороге он остановился и сказал:

   - Всех, кому я не успел ответить, приглашаю завтра после богослужения на беседу в нижний этаж братского корпуса.

   - Батюшка, а сколько времени нам отпустите?
 
   - До вечерней службы.

Прихожанки покивали, удовлетворенные  перспективой, и  по белому скрипучему снегу стайкой устремились к главным вратам монастыря  на выход.
 
   А мы вошли под своды Храма Покрова Пресвятой Богородицы.
 
   - Присаживайтесь, -  пригласил батюшка, указывая на широкую  деревянную скамью в левом приделе возле Образа Святителя Николая.
 
   В  Храме обретались тепло и сумерки. От зажженных восковых свечей разливался тонкий аромат, смешивающийся  с ладаном, пропитавшим и стены и образа и даже утварь, собранную в коробку на чистку.
 
   - Расскажите немного о себе. Кто вы, откуда?

   - Я  из Москвы.
   
   - Вы одна у родителей?

   - Нет. У меня есть младший брат.

   - Служите?

   - Да. В клинике неврозов. Я психолог по второму образованию.

   - А по первому?

   - Не состоявшийся журналист.
 
   - Почему не состоявшийся?

   - У меня в неполные девятнадцать лет родился сын и стало не до разъездов.
 
   - Расскажите о своей семье.

   - Мама – детский доктор. Папа – был физиком. Но после полученной большой дозы облучения перешел работать в НИЦЭВТ. А еще позже вдруг начал писать картины. Бабушка  была пианисткой, дедушка  - техническим директором московского планетария. Это со стороны мамы. А со стороны папы -  бабушка была домохозяйкой, а дедушка столяром-краснодеревщиком. Каким-то очень заслуженным. У него было много наград и фронтовых и трудовых.  Но о личных достижениях в семье говорить было не принято.
 
   Наша беседа началась и продолжалась с акцентов, которые батюшка расставил прямо-таки профессионально, но совсем не так, как мне думалось. Я представляла, что приду, как на сотерапию к коллегам и начну выкладывать из чемодана проблем весь скарб по очереди. Но отец  Далмат избрал иной стиль беседы. Он вел по дороге, но так, чтобы я не сползала на обочину (как любят тетеньки)  и не сворачивала, куда не надо. Да, шла я, конечно, сама, он меня не останавливал, но походы в разные стороны не приветствовались. И это было первым  важным уроком: учись не быть говорильщиком, отвечай строго по теме. Но женщина далеко не сразу учится считать слова.
 
   - А что вам по сердцу, кроме семьи и службы? – продолжил разговор  игумен.

Он во второй раз произнес  не современное  слово – «служба». Похоже, отец  Далмат относился к работе, как к служению.
 
   Что мне по сердцу кроме семьи, которая у меня есть и службы, без которой  сложно себя представить  хотя бы потому, что нужно пить-есть, оплачивать квартиру, одежду  и обучение ребенка?  В те годы я получала вдвое больше мужа, но мы оба относились к этому философски.

   - Вы знаете, батюшка, мне сложно ответить на ваш вопрос, -  отозвалась я, наконец, - но попробую в  расширенном формате. В шесть лет у меня обнаружили абсолютный слух.  Мама тогда совмещала работу педиатра с учебой в вокальной школе  при  Большом театре. У нее  врожденное, изумительно красивое, драматическое сопрано. Говорили – ангельский голос. Меня она брала с собой на репетиции,  я  тихой  мышкой сидела в зале, пока шли занятия. Практически все выходные мама, бабушка и я проводили в консерватории. Музыка становилась смыслом жизни,  моим  вторым я.  Но Господь рассудил иначе.  В начальных классах я часто болела ангинами. Сделали операцию – удалили гланды.  Но каким-то непостижимым образом пострадали голосовые связки. И мамины преподаватели сказали, что  певицей мне не быть. Тогда бабушка отдала меня в музыкальную школу, благо рояль в доме был.  Но через два года я умудрилась свалиться на лыжах с горы и сломать два указательных пальца на обеих руках. Сами понимаете, какая, уж, тут музыка. На этом приключения не закончились.  Папа пытался приобщить меня к живописи, но очень скоро понял, что из этого ничего не выйдет. В последних классах школы мое сердце потянулось к литературе, особенно к поэзии. Да и время  способствовало. Хороших поэтов было много. Я умела расслышать музыку слова. Могла сразу понять – талантливый текст или нет. Совершенно безошибочно улавливала будущих гениев. Но сама была не способна написать что-то стоящее. Как там:  «открывает щука рот, да не слышно, что поет».  Удивительная судьба. Говорят, если занимаешься чем-то конкретным и отдаешь этому все силы и время жизни, результат случится обязательно. Но только не в моем случае. Абсолютный слух остался. Могу назвать ноту, в которую не попадает исполнитель, даже в оркестре слышу сбой какого-либо инструмента, а вот воспроизвести собственным голосом без фальши ничего не могу. То же с текстами, то же со стихами. Талантливого писателя или поэта вычисляю сразу же, а сама писать талантливо не умею. Когда-то я была на исповеди в монастыре и батюшка сказал, что моя задача нести людям счастье. Но ведь нужно и деньги как-то  зарабатывать.
 
   - Да, - отец Далмат впервые слегка улыбнулся, - любовь, если не превращается в профессию,  увы,  на планете не монетизируется, а расход сил в служении ей ни с чем другим  не сопоставим.
 
   - Что вы хотите сказать?

   - Вам оставили лишь то, ради чего сюда прислали. Если бы вы стали развивать другие дары, то главный бы не состоялся. А для вас  лично он –  основной.
 
   - Но  какой?

   - Скажите, но сначала подумайте,  не спешите с ответом: вы любите людей?

   Мы замолчали  на некоторое время. Передо мной, как в детских диафильмах, протягивалась пленка с  почти забытыми сюжетами. Как много было ситуаций, в которых приходилось просто накрывать голову руками и ждать, когда закончится метеоритный дождь из негатива. По мне барабанили камешками нешуточно.  Но я четко видела, как с течением  времени  испуг, раздражение, желание ответить тем же   -  таяли.
 
   - Да, - сказала я, как на исповеди, совершенно уверенная в искренности своих слов, - я люблю людей.
 
   - И какой же дар вам еще нужен? –  Спросил отец  Далмат. – Вы знаете, сколько есть  профессий, в которых можно любить людей и при этом получать зарплату?
 
И тупик, огромными валунами преграждающий дальнейший путь, исчез. Впереди сияла дорога, свободная до горизонта.
 
   Прошли годы. Мой путь еще не закончен.  А если вдруг откуда-то  снова  начинают   сыпаться камни, я точно знаю, что это всего лишь  временное явление. За любым завалом  -  всегда простирается   горизонт, где Небо соединено с Землей. Просто нужно  не спешить,  а потихоньку, с рассуждением начать в очередной раз  разбирать образовавшееся препятствие. Любовь способна выдержать все, если это любовь.