Мысли неврастеника, 71. Испанский стыд

Иногда случайно становишься зрителем короткого, но поразительного спектакля. Не на сцене большого театра, а в условном третьем ряду условного кафе, где какой-то мужчина с непоколебимой уверенностью берёт в руки микрофон.

Он поёт.
Если быть честным — поёт плохо. Фальшивит, сбивается с ритма, голос его дребезжит и рвётся.
 Но вот что парадоксально: ему самому это нравится.
 На его лице — сияние чистой, ничем не омрачённой радости.
 Он счастлив в этот момент, абсолютно доволен собой и тем, что дарит миру эту ноту.

А у меня внутри всё сжимается от жгучего, почти физического стыда.
Это не его стыд — он-то как раз свободен от него.
 Это мой, вторичный, «испанский» стыд. Его кривляния, которые он, вне сомнений, считает проникновенной артистической мимикой, кажутся мне отвратительными. Важнейший нюанс: в них нет и тени иронии или умышленного гротеска.
 Он искренне верит, что это красиво, что так и должно выглядеть вдохновение.

И вот кульминация этого невольного испытания: зал начинает аплодировать. Люди улыбаются, подбадривают, топят его в волне одобрительного гула.
 Их реакция — не злая насмешка, а скорее поощрительное «молодец!».
 Но для меня, наблюдающего со стороны, это лишь усугубляет позорность зрелища. Каждое хлопание ладоней, словно молоток, вбивает гвоздь в крышку этого эстетического саркофага.
 Они разжигают его самодовольство, убеждая его, что путь выбран верный.
И я ловлю себя на мысли: страшнее осознанной пошлости может быть только пошлость абсолютно наивная, ибо она неприкасаема и не ведает о себе.

В этот момент происходит тихий внутренний разлом.
 С одной стороны — рациональное понимание: этот человек имеет полное право на самовыражение и сиюминутное счастье.
 Кто я такой, чтобы отнимать у него эту радость?
 С другой — непреодолимое инстинктивное чувство, что искусство (пусть и любительское, пусть и для души) должно стремиться к некоему идеалу, к гармонии, которую он так грубо попирает.

И тогда понимаешь, что испанский стыд — это не просто смущение за другого.
Это мучительный конфликт между нашей внутренней, часто жёсткой, системой эстетических координат и хаотичной, непредсказуемой реальностью, где чьё-то счастье может рождаться вопреки всем канонам.
 Это цена, которую мы платим за обострённое чувство формы и болезненную способность смотреть на себя и других со стороны.
А тот мужчина на импровизированной сцене, кажется, эту способность начисто утратил.
И, возможно, в этом его главная свобода — и моё главное бремя.