Элизия маргината

ЭЛИЗИЯ МАРГИНАТА

- Камин. Специалист по морскому зообентосу. Россия.
Так он представился аудитории, прежде чем начать свой доклад. Но это случилось только  на третий день международного симпозиума по морским экосистемам.
Берген – красивый, чистый городок. Небольшой, с древним университетом. Первая столица старинной, еще викинговской Норвегии. Справочник утверждает, что триста тысяч населения. Примерно как наши Вятка или Тверь. После Москвы тут все поселения кажутся маленькими.
В Норвегии, как он успел заметить за те два дня, которые были посвящены знакомству со страной и экскурсией на приморскую станцию на самом севере страны, все миниатюрное, компактное, аккуратное. Устроители Международного симпозиума «Морские экосистемы-2013» решили вначале окунуть ученые делегации в атмосферу этой северной очаровательной страны. Всё вокруг было небольшое, словно игрушечное. Даже – население. Что там – 6 миллионов? Меньше Москвы в два раза. И то, если брать только ядро российской столицы. Небольшие городки, рыбацкие поселки с белыми домиками, покрытыми красно-оранжевыми крышами,  аккуратные дороги, уютные мотели на их обочинах. И только природа была большой!
Природа не соответствовала стране. Она была громадной,  ошеломляющей; ему так казалось, хотя просторы Сибири и мощь Байкала в свое время поразили его не меньше. Когда Камин спросил об этом Стурссона, тот сначала не понял вопроса.
- Хахаха!, - оглушительно рассмеялся он, вникнув наконец в суть. - Все приезжие поначалу так говорят. Ваши фьорды, ваши скалы, ваше море! А потом вдруг замечают, что и люди – большие!
И Йен Стурссон обвел руками свой обширный торс.
- Мы – викинги. Мы большие! Мы выросли на треске, палтусе и моллюсках. Мы – как белые медведи. Помнишь, друг Андрей, правило Бергмана? Чем дальше на север, тем крупнее должны быть животные!
И они стали, перекидываясь шутками, обсуждать соотношение массы и объема тела у морских млекопитающих.
Камину вспомнилось вдруг, как три года назад, в Канаде, они тоже обсуждали этот вопрос (и также – шутя) с Бобом Гилламом, здоровенным «ньюфом», как называл он сам себя и остальных жителей Ньюфаундленда. Московский рост Камина был почти на треть меньше гилламовского.
- Может, все-таки еда? Сейчас нам опять предложат на перекус бекон, стейки 45-го размера, фишэндчипс, маффины?
Боб, с вечно растрепанной по ветру рыжей бородой, вдруг согласился с ним, уже серьезно:
- Янки догнали нас! В Техасе, на самом юге у них – самые крупные женщины…
И тут же рассмеялся. Камин понял, что друг опять «шутит», как вечно подтрунивают канадцы над американами, а те – над северными своими соседями.
- Знавал я там одну шикарную женщину…, - и Боб мечтательно закатил глаза.
- Может, женщины не подчиняются правилу Бергмана?, - внес научное обоснование Камин, улыбаясь в ответ.
- Женщины должны подчиняться нам, мужчинам!, - вновь посерьезнев, подвел итог Боб.
Стурссон все время напоминал Камину канадского друга. Такой же весельчак и неунывающий оптимист, наполненный свежими, как норвежский ветер и неожиданными, как открывающийся вдруг за стеклом микроавтобуса очередной фьорд, идеями.
……….
Доклад Камина стоял третьим днем. На второй же всех повезли на приморскую научную станцию. Аккуратный домик, а за ним еще несколько таких же, составлял типичный пейзаж норвежской идиллии в вершине Хардангера, гигантского извилистого фьорда. Над ними летали чайки и оглушительно орали по-норвежски. Камин привык к крикам кандалакшских чаек – и улавливал ухом отличия.
Станция прекрасно оборудована. Кое в чем можно коллегам позавидовать. Но есть и огрехи. Точнее, сказать так – норвеги сконцентрировались на своих экосистемах. Об этом явлении ему сразу высказал Йен:
- Вам ли плакать? У вас несколько первоклассных исследовательских океанографических судов. Весь Индийский вами взбаламучен. Мы же никуда сейчас не плаваем, в основном тут сидим.
- Нет финансирования?
- Как бы не так! Денег полно. Нефтяные, как всегда. Но решения были такие, чтобы оптимизировать науку. Зачем нам, дескать, южные моря? Хотя, на мой взгляд, именно антарктические шельфовые поля нужно смотреть внимательно. И сравнивать с Арктикой. Только такой подход даст впечатляющие результаты. Время описаний прошло. Пришло (и давно уже!) время сравнений.
- Согласен с тобой, Йен, на сто процентов. Золотые слова. Но ведь и описания еще не закончены, так? Вашу же статью читал в «Nature» - три новых вида копепод!
- Одно хорошо, что приветствуют интернациональные проекты. Зови меня к себе, хочу в Россию!
И Стурссон рассмеялся своим обаятельным и оглушительным одновременно викинговским смехом.
Хорошо еще работать без переводчика, - отметил про себя Камин, постоянно и везде шлифуя свой английский. Как пойдут сейчас, на третий и четвертый день симпозиума, морские термины, о которых даже русский язык сломаешь, так ни один переводчик не переведет. Сядет около трибуны и горько заплачет. Класс Hexanauplia – это около 14 тысяч видов, обитающих в морях и прочих водоемах по всему свету. Зациклился, например, ученый из Египта на одном-двух видах – и пропал. Так как можно тома писать про них, там одни циклы метаморфозов чего стоят! И это – полдела! Самое страшное – рассказать доступно и правдиво прочим копеподологам о своих открытиях. Куда катится наука? Мы залезли в тесные и глубокие отнорки. Мы роемся каждый в своих  мелочах… Но без них, как ни крути, тоже никуда.
Специалисты, впрочем, всегда поймут друг друга. А вот широкие народные массы – с ними ой как сложнее! Камин вспомнил, как совсем недавно общественное мнение всколыхнула безобидная статья, написанная его коллегами, про Sphyrion lumpi – паразита морского окуня. Рыбка вкусная, всем известная. Пожаренный окунь  – ум отъешь! Но человек оказался (как всегда и везде, впрочем) не единственным почитателем этой вкусняшки. Сфирион встречался буквально на каждой второй рыбке. И не просто сидел на ней (и внутри тоже), а питался её соками и тканями.
Раньше не очень-то и обращал внимания народ на каких-то мелких козявок, похожих на пьявочек, на любимом окуне, купленном по случаю в магазине «Океан». Но как только статья появилась, не сразу, конечно, но нарастающей лавиной, в том числе по сарафанному радио, все вдруг увидели эту копеподу-паразита! Ага! Нас травят! Мы все здесь умрем! Эту рыбу есть нельзя! И – пошло всё в том же духе. Напрасно ученые убеждали, что паразит безопасен для человека… Если, конечно, не есть окуня сырым. Ага! Оговорки! Условия! Мама дорогая, нас хотят убить с помощью вкусной рыбы!
Эти мысли, довольно тривиальные для каждого биолога, который специализируется на какой-то одной группе живых организмов, одолевали Камина всегда. Но от них он не питал меньшей любви к своей избранной тропе в науке.
- Кстати, сегодня вечером наши организаторы хотят побаловать гостей исключительно норвежской рыбой. Классический ужин нашего рыбака!, - шепнул ему по секрету Йен. И добавил:
- Богатого, подчеркну, рыбака. Рыбные запасы везде сокращаются. Иной раз с пустыми сетями приходят неделями, даже трески мало…
………
Но перед рыбным ужином (при свечах – как подчеркнули в программе затейники-организаторы) Камин должен был прочесть свой доклад. Выступить, точнее. Камин не любил читать. Ему казалось, что научное выступление должно быть сродни актерскому выходу на сцену. Заинтересовать, пробить шкуру непонимания, скуки, обыденности у аудитории – вот что нужно. Вытащить её, порой сонную и вялую, на диалог, на обсуждения, на диспут! Только тогда будет польза от всех этих дорогих (по финансовым затратам и прочим ресурсам, особенно главному сейчас – времени!) симпозиумов и международных встреч.
- Может, при свечах задумано, чтобы люди не заметили копепод на рыбе?, - пошутил он Стурссону.
- Есть вещи пострашнее!, - сделав круглые глаза и изобразив испуг, ответил ему Йен. – Например, предлагается ужин этот съесть руками! Как делали викинги из века в век…
Доклад, посвященный зообентосным системам Белого и Баренцева морей, прошел блестяще. Камин несколько раз забывал кое-какие специфические слова по-английски, но мастерски выкручивался с помощью синонимов и мимики. Ему аплодировали. И задали с десяток вопросов.
Вечером все, человек сто, а может, и больше, собрались в большом ресторанном зале. Ну вот, пошли крупные формы!, - отметил про себя Камин. В зале заседаний, на амфитеатровых скамьях, вся эта ученая публика как-то терялась, виднелись лишь головы. А здесь – блеск, торжественность, белое вино в узких бокалах, разносимое проворными гарсонами, шикарные прически женщин, смокинги мужчин. Были, как всегда при любых мероприятиях, выскочки и бунтари. Так, Йен, хоть и явился в смокинге и при бабочке, быстро их куда-то засунул – и остался в свободной рубашке навыпуск.
- Мой живот не терпит смокинга, а шея – галстуков. Пусть что угодно говорят, мне плевать!
Впрочем, вся атмосфера «товарищеского ужина» носила праздничный и величественный характер, который постепенно теплел и превращался в простецкую дружескую пирушку.
Стурссон не был бы Стурссоном, если бы и тут, посреди торжественности, не прикалывал своего коллегу.
- Come in!, - распахивал он двери зала перед Каминым. И громко, чтобы все слышали, как мажордом: - Mister Kamin!
Публика вежливо улыбалась. Раздалось несколько приветственных хлопков, ободряющих русского ученого. Все помнили успех его дневного доклада.
- Ненавижу всю эту респектабельность! По мне, так лучше завалиться в таверну и набраться пива! С лютефиск. Или с жареным морским окунем!, - Стурссон высказал другу свою позицию. 
Когда все раскрепостились и с публики слетел флёр официоза, зазвучала музыка и ансамбль артистов начал удивительный халлинг. Йен неожиданно шепнул Камину на ухо:
- Оставайся в Норвегии.
Отстранился и странно посмотрел на коллегу. Камин ничуть не удивился. Примерно так же было с ним и в Канаде, когда Боб, набравшись изрядно пива (пиво там ужасная дрянь!) пробормотал ему то же, только о своей стране.
И Камин вновь подумал, что история повторяется не случайно. Почему они так считают, что он, Камин, легко может согласиться? Нет, не так – просто согласиться? Что это? Желание оставить около себя хорошего друга и коллегу? Или так у них мозги уже повернуты политиками и идеологией, что Россия – это плохо, и из неё нужно бежать при малейшей возможности? Ведь умные люди казалось бы…
И тут он спросил самого себя: а ты, вот ты, ученый-специалист по морским экосистемам, мог бы у себя, в России, так же шепнуть на ушко Бобу и Йену – оставайтесь у нас!? И ответил сам себе – конечно бы, смог. Но я бы не стал так делать, потому что был бы абсолютно уверен, что каждый из них не сможет покинуть навсегда свою родину. Свои моря, шхеры, снега, горы, березы (Канада), фьорды (Норвегия). Ведь так? Возможно, они твердо знают, что и он, Камин, решительно отметет эти предложения – и говорят так исключительно из вежливости? Странно…
Он промолчал в ответ, прикинувшись увлеченным халлингом. Публика уже хлопала в такт высоким прыжкам. А Стурссон, словно решительно отбросив, перечеркнув только что сказанное, вдруг встал, опрокинув стул,  и попытался прыгать вместе с артистами. Его поддержали многие из зала. Так образовался второй круг – непрофессионалов. Они смешно дрыгались, но старались. Настоящие же танцоры – у них не дрогнул ни единый мускул на лице – торжественно и четко завершили свой номер под бурные аплодисменты.
- Им хлопают лучше, чем твоему докладу!, - опять уколол его, отдуваясь, Стурссон. – Пойдем, подышим норвежским ветром! Я покажу тебе Бюфьорд ночью.
И они вышли на смотровую площадку. Ветер был крепкий, и даже сюда, на высокие верхние скалы долетало могучее дыхание северного моря.
Уже ночью английская группа показывала желающим новый фильм БиБиСи «Цефалоподы – короли океанов». Небольшой кинозал был буквально забит народом. Камин и Стурссон стояли у стены, недалеко от входа, перебрасываясь репликами с коллегами.
Высокий швед, стоящий рядом с чашечкой кофе, подмигнул дружески им:
- Везде есть короли, везде есть вассалы. Но до чего же хороши осьминоги! Пожалуй, в некоторых ситуациях они умнее нас!
Стурссон поддержал его:
- Хотел бы я быть в следующей жизни осьминогом.  Или кальмаром. 
А Камин подумал о том, что все мы хотим быть кем-то другим, и это внутреннее необъяснимое наукой свойство человека. А еще ему показалось вновь, уже в который раз, что человек, постоянно изучая всякую мелочь – собратьев по планете – так и не узнал до сих пор самого важного о своих соседях, то есть о людях, живущих рядом.
………
На четвертый день, утром, был сделан потрясающий доклад. О котором много спорили и обсуждали в зале заседаний и в кулуарах.  Индонезийский морской биолог Абдул Мохаммад с группой своих коллег подробно изложил последние эксперименты со знаменитым тропическим брюхоногим моллюском Элизия маргината. О самом слизне знали многое и давно. И о главной его удивительной способности - экстремальной аутотомии. Простыми словами говоря, моллюск отбрасывал голову! Расставаясь с надоевшим телом. И голова затем (в течение примерно месяца) отращивала себе новое туловище. 
Были споры: зачем это моллюску? Поначалу ученые думали, что так он спасается от хищников. Как ящерица отбрасывает хвост в минуту опасности. Абдул Мохаммад, невысокий, чрезвычайно подвижный и смуглый сунда описал многочисленные эксперименты с двумя видами Элизии – Elysia marginata и Elysia atroviridis. Опыты показали, что при запускании хищников в аквариумы с элизиями, те ничуть не стремились «терять головы». Им было гораздо проще улизнуть от опасности. Подтвердилась догадка, что моллюски таким экстравагантным способом избавляются от внутренних паразитов – копепод, которые постепенно обретают критическую для жизни моллюска массу в его внутренних органах.
Элизия словно говорит «Прощай!» своему бренному зараженному телу. И живет некоторое время «одной головой». Сама аутотомия занимает по времени примерно  три-четыре часа. Как же голова не погибает от голода? Ведь она лишается всех систем – и кровеносной, и пищеварительной, и прочих? Оказалось (и опыты Абдулы Мохаммада подтвердили это), что элизии, питаясь зеленой водорослью Бриопcис (Briopsis), накапливают фотосинтезирующие клетки-хлоропласты. Они и держат своей энергией фотосинтеза некоторое время эту «сорвиголову» на плаву. То есть – в жизнеспособном состоянии. Постепенно моллюск отращивает себе новое тело. Уже без паразитов-копепод. Те пусть доедают брошенную тушку.
Аудиторию вновь всколыхнула тема регенерации. Вновь заговорили о её сложных механизмах и о том, почему же к крупным животным она никак эволюционно не «приклеивается»? Как бы было здорово подобное для человека! Тут фантазиям не было предела! Понятно, что не обошлось и без шуток и даже некоторых непристойностей! Ученая братия, как говорится, не горшки обжигает! И ничто человеческое ей не чуждо.
Но главное в докладе индонезийской группы было не это. Ученые выдвинули версию о влиянии паразита на хозяина: по типу как гриб Кордицепс управляет беднягой зараженным муравьем. Абдул Мохаммад говорил в докладе:
- А что, если мы не под тем углом смотрим на взаимоотношения Элизии и копепод? А вдруг последние получают пользу от гибели старого хозяина, химически заставляя его обретать новую форму? Личинки-науплии выходят из старого тела элизии и ждут, когда разовьется свежий хозяин, чтобы заселить его вновь? Как бы побуждая его к регенерации, к обновлению?
Камин и Стурссон обсуждали этот доклад между собой тоже.
- Смотри, ведь любая морская (да и не только) экосистема совершенна! Ей чужды эксперименты с переселениями или с внедрением новых членов. Все эти пертурбации только ослабляют её – есть масса примеров! Тут обычно мы сами повинны.
- Это очевидно. Так почему ты меня к себе зовешь? А вдруг я окажусь паразитом? Интродуцентом, способным все у вас разрушить?
- Ну ты, друг, даешь! Это пахнет социал-дарвинизмом! У нас же есть разум, в конце концов…
- А ты, Йен, знаешь, что такое разум? Мне кажется, что разум дан человеку жить там, где он родился и где его корни. Нельзя у человека отнять голову для того, чтобы все остальное заменилось потом на новое!
- Да забудь ты, что я тебе сказал на застолье. Может, это шутка?
- Давай к нам? Я тебе такие красоты покажу, которых в Норвегии близко нет.
- Приеду с удовольствием. Только не проси остаться насовсем. У меня тут дом и семья. И любимое пиво.
- Ага, вот куда вы все клоните – везде сделать одинаково! Ведь пиво ваше выпускать можно и у нас. Глобализм – панацея, да? Везде хорошо. Или везде – плохо?
Стурссон опять засмеялся своим викинговским заразительным смехом.
- Андрей, друг, хватит! Оставь эти мысли! Пойдем лучше я тебя Frydenlund угощу! У вас такого точно нет!
В пивном баре они вновь встретились с Уве, шведом, который восхищался вчера осьминогами. Был перерыв между секционными заседаниями, и народ расползся по привлекательным кафетериям и барам. Уве оказался старым другом Стурссона. Это и понятно, скандинавы всегда заединщики, у них тут тесно, шаг в сторону - уже Финляндия или Швеция, - подумалось Камину.
Уве был несколько навеселе, это ничуть не возбранялось. Он, познакомившись еще раз с Каминым (уже неофициально), сразу вовлек его в свои рассуждения. Похвалил каминский доклад. А затем  швед горячо заговорил о политике:
- Почему вы не можете отбросить свое прошлое? Ваши старые и давно уже консервативные идеи вам самим вредят!
Сначала Камин даже не понял, что эта тирада адресована лично ему. Точнее, России. Стурссон предостерегающе попытался остановить коллегу, но швед напористо продолжал:
- Ваши идеи уже давно управляют вами. Как копеподы – этой всеми любимой здесь Элизией. Вы не находите? Старые идеи – это паразиты. От них нужно освобождать вовремя голову…
Камин решил ответить на выпад, но Стурссон делал ему знаки из-за спины Уве (они сидели в ряд за пивной стойкой) – не стоит, перестань, это всё пьяный дурацкий лепет.   
- Какие идеи вы имеете в виду?
- Коммунистические… , имперские, наконец…
- Позвольте, а ваши идеи какие? Они у вас есть?
Швед набычился, сделал большой глоток Будвайзера.
- Нет, у нас нет идеологии. Мы с ней справились!
Стурссон засмеялся. И, обращаясь к Уве, охладил его пыл:
- Ну ты, друг, скажешь! Мы все пропитаны буржуазными идеалами насквозь! Деньги, успех, карьера, процветание за счет чужих ресурсов, собственное благополучие – не глядя, что творится у других. Своя теплая норка и газон с Briopsis.
Потом добавил в стиле своих «коронных шуточек», кивнув в сторону Андрея:
- Они уже давно живут без царя в голове (так у вас поговорка?), это у нас до сих пор короли и королевы.
И, уже примиряя двух своих друзей, жестко добавил:
- Хватит политики, о ней ни слова. Это не то место, где её нужно обсуждать. Пойдемте-ка на заседание. Мне еще этого индонезийца нужно поймать на пару вопросов…
……….
Как много у нас в головах стереотипов. Они действительно сидят глубоко внутри и поедают наши мозги, как паразиты. Это Уве верно заметил. Как они пролезают к нам в головы? Как избавляться от них? Проветривать голову, если уж нельзя её отбросить в сторону и заменить на новую?
Камин вспомнил, как ровно три года назад, улетая из Торонто с пересадками через Лондон в Москву, оказался рядом с приветливым англичанином. Они познакомились, как обычно легко порой знакомятся люди, прекрасно знающие, что через два часа расстанутся и больше никогда не увидят друг друга. Собеседник, узнав, что Андрей из России, тут же наградил его (словно бы по-дружески, даже запанибратски) ярлыком «KGB colonel» и всё время рейса до Лондона хихикал над своей удачной, как ему казалось, придумкой, вновь и вновь называя Андрея так и деликатно тыкая его в бок. Как бы намекая – мы-то всё про вас знаем, не скроете! Он не хотел ничуть оскорбить или задеть Камина. Но вот пришла ему в голову именно такая блажь, а не иная! Камин объяснял себе тогда этот казус изрядным подпитием соседа по салону. Стюарды (на  линиях British Airways тогда работали исключительно молодые вышколенные юноши) то и дело предлагали пассажирам напитки. И сосед не пропускал ни единого прохода стюардов мимо себя. А сам Камин? Разве не смотрел он тогда совершенно стереотипно на этого мелкого буржуа, показывающего ему фото своей благополучной семьи и ухоженный, вылизанный сад где-то в Девоншире?
Камин предавался невеселым размышлениям, глядя на проносящиеся мимо автобусных окон величественные пейзажи. Рядом в кресле мирно посапывал необъятный Стурссон, поехавший в столицу вроде как по своим делам. Но Камин был уверен – друг едет его провожать.
Аэропорт Гардермуэн встретил друзей солнцем и ветром. Кругом сновали служители в строгой форме, проехало несколько вилочных погрузчиков, группа весело гомонящих школьников организованно прошествовала мимо них на какой-то внутренний туристический рейс. Вновь кричали чайки, намекая, что море здесь, где-то совсем рядом. Объявили посадку на рейс «Осло-Москва».
Стурссон достал из пакета лилово-синюю футболку, под цвет эмблемы их симпозиума.
На футболке красовалась элизия собственной персоной. Причем, голова отдельно, туловище отдельно. Морской слизень был чрезвычайно натурален – ядовито-зеленый, с красными точками и пятнами захваченных внутрь хлоропластов, с оранжевым ободком по краю отброшенного тела. Голова же с рожкам (как у всех уважающих себя брюхоногих улиток) глядела насмешливо своими крохотными глазками и словно пыталась сказать – а мне и так хорошо!
- Ну, вот видишь, я успел сделать тебе задуманный подарок, - улыбаясь, сказал Стурссон, вручая футболку. – По-моему, ты в неё свободно уберешься! Я-то никак не мог влезть!
Камин тут же натянул футболку на себя. Он знал эту негласную добрую традицию у мужиков (не только футболистов!) по всему свету – обмениваться майками с другом, тут же надевая их. Они долго стояли, держась за руки после крепкого мужского рукопожатия. Прощального.
- Спасибо, друг! Буду делать тебе официальное приглашение в Россию.
- Лучше делай неофициальное!, - Стурссон похлопал Камина по плечу. – Ну, пусть Один принесет тебе попутного ветра в крылья! Но - не теряй головы!
И он ткнул весьма фамильярно пальцем в грудь Камину, ровно туда, где на футболке насмешливо и хитро глядела на них отделившаяся от собственного тела голова Элизии маргината.