Анри Алле. Семейный крест

СЕМЕЙНЫЙ КРЕСТ
Анри Алле

Перевел: Ю. Ржепишевский



Звали его Жюстен. По профессии он был адвокатом при суде в Анжере. Внешность он имел прелюбопытную: почти шесть футов ростом, с курчавой бородой, которую Господь устроил на его лице весьма причудливо — под носом гладко, на щеках жидко, зато на подбородке густо и длинно. В остальном же он был кровь с молоком, костист и в то же время изящен — словом, смесь моряка и церковного певчего.

Однажды, семнадцатого октября, в десять часов утра, на следующий день после окончания судебных каникул, он увидел, как в его кабинет вошел невысокий господин весьма представительного вида, представившийся Жаном Вонником, сборщиком налогов.
Жюстен вспомнил, что часто видел его в юридических фирмах и судах по мелким делам. Он указал пальцем на кресло.

Маленький человечек со всеми удобствами устроился в нем и, поглаживая снятую шляпу руками в светлых перчатках, произнес:
— Уважаемый господин Бино, я пришел просить вас о помощи, о поддержке в одном личном деле. Вы известны независимым и ясным умом — вы именно тот, кто мне нужен. Дело, в сущности, весьма простое: кажется, меня вознамерились отправить в тюрьму.
Произнося это, господин Вонник похрустел суставами своих рук, обтянутых безупречными перчатками, скрестил ноги и с изящной беспечностью покачал носком ботинка. Затем, поджав губы, продолжил мелодичным голосом:

— Именно так, в тюрьму! Выходит, что я — фальсификатор. Позвольте объясниться. Знаком ли вам некий маркиз де л’Отьон? Он полковник кавалерии.
— Нет.
— Что ж, это весьма любезный шутник. У него есть родственники в Анжере, и он владеет крупным поместьем Туарсе, милях в восьми отсюда. Прошлой Пасхой он почтил меня визитом. Объяснил, что понес большие убытки в своем клубе и что не желает отдавать себя в лапы ростовщиков. Словом, ему требовалось сто пятьдесят тысяч франков, чтобы заткнуть одну большую дыру и заодно целую кучу дыр поменьше. «Мой дорогой, — сказал он мне, — прежде чем удалиться от общества, я хочу покончить со всеми долгами. Найдите мне ростовщика, — он очень сильно подчеркнул слово «ростовщика». — Туарсе совершенно не обременено закладными. Я намеренно заложил другие поместья, а это оставил свободным от обременений. Между нами, оно стоит четыреста тысяч франков. Итак, побыстрее — и ни слова об этом, ради моей семьи». Я ответил ему, что просьба о деликатности излишня… между порядочными людьми!
Жюстен Бино согласно кивнул, хотя во взгляде его появилась ирония, а гость между тем продолжил с напускным безразличием:

— Я подумал о своем бывшем помощнике, который как раз приобрел довольно скромную нотариальную практику в Бушлуаре. Меня заинтересовал этот недавно назначенный нотариус. Он называет себя Галлопье. Я хотел подкинуть ему выгодное дельце, и это было именно такое. У нотариусов всегда есть состоятельные клиенты, для которых они берегут самые выгодные вложения. Так вы сохраняете с ними хорошие отношения, а затем передаете клиентуру преемнику. Маркиз соглашался на комиссию в двадцать процентов, включая ипотеку с первой выплатой. При нынешней ставке в три с четвертью процента это кое-что значит, и такая сделка, безусловно, заслуживает благодарности! Мой бывший помощник от радости едва не задушил меня в объятиях. Сам я подобные излияния чувств не люблю и готов к ним разве что после семи вечера.
Через неделю Галлопье сообщил мне, что капитал найден и я уведомил маркиза. Тот принес мне доверенность, заверенную в Париже, уполномочивающую меня заключить сделку от его имени, выдать расписки на его имя и зарегистрировать ипотеку на его имение, Туарсе, в качестве обеспечения. Затем я позаботился обо всем необходимом и выплатил ему деньги под расписку. Он сам забирал их в моем кабинете. Поблагодарил меня, и я вскоре забыл обо всем этом, полагая, что подобная любезность не имеет значения…

— Между порядочными людьми, — вставил Бино.
— Совершенно верно, господин адвокат. Однако этот простодушный маркиз отблагодарил меня истинно по-княжески!
Было видно, как сборщик налогов смакует эту свою шутку. Затем с гримасой отвращения он повторил, методично раскладывая слово за словом, словно жемчуг:
— Истинно по-княжески! У него хватило наглости подать на меня жалобу в полицию! Он утверждает, что никогда не просил меня занимать деньги и не разрешал закладывать Туарсе! Он заявил, что в прошлом месяце, когда он сам пытался взять настоящий — как он выразился — кредит, он остолбенел от изумления, узнав о закладной, совершенной через меня. Итак, господин адвокат, я — вор, я - фальсификатор и…

Гость искал подходящее выражение, чтобы увенчать свои жалобы, но, не найдя его, просто повторил:
— Просто-напросто фальсификатор! По этой причине, господин адвокат, я вверяю защиту своих интересов, то есть, интересов злоумышленника и преступника, в ваши руки. Знаю, вы любите такие оригинальные казусы и не боитесь прижать сильных мира сего, когда они того заслуживают.
Он говорил всё это легким, светским тоном. Но, чтобы показать, что он во всём склонен к умеренности, добавил:
— Случай весьма неприятный, и он сильно меня беспокоит.
Бино молчал, ошеломленный услышанным. Наконец он проговорил, всплеснув руками:
— Что за история, боже правый! Это же немыслимо, это безумие!
Сборщик налогов с улыбкой поклонился.
— Я совершенно с вами согласен: это немыслимо, но это также и мошенничество, от которого я намерен, что совершенно естественно, всеми силами защищаться.
И чтобы показать свою решимость, он зажал между большим и указательным пальцем воображаемую улику и отвел руку в сторону, словно в ней был какой-то дурно пахнущий предмет.

— Значит, господин Вонник, вы утверждаете, что обладаете нотариально заверенной доверенностью на совершение сделки и регистрацию ипотеки?
— Галлопье хранит её вместе с ипотечным договором.
— И она в порядке?
— Еще бы! Я ведь не ребенок, чтобы браться за поручение без серьезных гарантий. Но все это не было принято во внимание. Просто так, ничтоже сумняшеся! Ничего не пропало, ни подписи нотариуса, ни печати нотариуса, все на месте.
— И что же дальше?
— Ну, они утверждают — просто так — что эта доверенность поддельная и изготовлена — просто так — вашим покорным слугой. Я же утверждаю и вынужден настаивать на том, что доверенность, которую я считал подлинной, когда получил ее, в действительности исходит — просто так — от маркиза де л’Отьона.
— Хорошо, а каково мнение нотариуса, который должен был выдать свидетельство?
— Не знаю, но догадываюсь. Он докажет по своим реестрам, что никогда не составлял такого документа. Впрочем, расследование покажет нам все остальное. Позвольте откланяться, господин адвокат. Ваше время бесценно, как и моё. Ордер на арест подписывается быстро! Я лишь хотел с самого начала заручиться поддержкой надежного юриста, свободного от всякой предвзятости. Могу я на вас рассчитывать?
— Можете, господин Вонник.
Клиент поклонился.
— Господин адвокат, я вверяю вам свою честь.
Он произнес это шутливым тоном, протянул адвокату три пальца в перчатке и быстро удалился.

Жюстен позавтракал и затем поспешил на первое заседание нового судебного года.
В вестибюле с самого утра царила суета: старые и молодые адвокаты приветствовали друг друга после каникул, делясь историями о летних поездках. Но вскоре прозвенел звонок, возвещающий об открытии заседания, и большинство из них поспешили разойтись. Господин Бино зашел в читальню, где несколько его коллег, шутя и переговариваясь, просматривали газеты. Бино только потянулся за листком, как к нему подошел Бретоньер и сел рядом.

Это был старый, весьма флегматичный и слегка циничный адвокат. Годы назад он имел громкий успех во всех смыслах этого слова. Красавец в прошлом, он и по сей день оставался завзятым дамским угодником. В свое время это был блестящий оратор — до сих пор вспоминали его баталии с прокурорами на процессах над прессой времен Германской империи и его лукулловы пиршества после громких оправдательных приговоров. С тех пор азартные игры наполовину разорили его, а женщины довершили остальное; теперь он волочился за ними больше по старой привычке или из развлечения. Не было в городе ни одной юбки, которую бы он не пытался преследовать. Впрочем, коллегой он был хорошим, хотя и скрытным: вечно выуживал всякие интересные новости, обладая наблюдательностью старого пастыря. При его появлении молодежь всегда спешила с ним поздороваться — голову старого адвоката всё еще окружал отблеск былой славы.

Он наклонился к Жюстену:
— Похоже, вы защищаете господина Вонника? По крайней мере, так мне сказали в прокуратуре.
— О! Как они узнали?
— Все очень просто. Его схватили сегодня утром, как раз когда он выходил из вашего дома.
— Вот как! Ну, он был готов к этому.
— Охотно верю. У вас есть четверть часа? Давайте поболтаем об этом деле. Славно! Лучше, пожалуй, выйдем на променад, здесь слишком много ушей.

На широком пустынном бульваре Бретоньер взял Жюстена под локоть.
— Так вот, слушайте! Я только что из Парижа, навещал одну свою старую подругу, славную девушку, которую я когда-то, когда она была еще скромной модисткой на улице де ла Роэ, вывел в свет. Признаюсь вам, хоть я уже и седой старик, именно я был тем, кто показал ей дорогу. Ну, неважно, я это сделал или кто-то другой. Но раз уж она встала на этот путь, я сослужил ей добрую службу, обучив её философии ремесла. Сегодня она пользуется его плодами и хранит ко мне нежную благодарность, эта храбрая Шу. Шу, дорогой мой, это сокращение от Шаберска. Когда она принимает меня, мы — в перерывах между делом — ведем весьма разумные беседы, и если однажды она окажется в пансионе, то вовсе не благодаря моим мудрым советам.
Она сохранила привязанность к нашему Анжу, а с другой стороны, в парижском свете полно людей из этого города. Она принимает их как земляков, а потом рассказывает об этом мне. На сей раз речь зашла о двоих: во-первых, о маркизе де л’Отьоне… Ага, вижу, вам становится интересно! А во-вторых, об этом забавном Воннике. Пожалуйста, не перебивайте меня!

С маркизом она познакомилась у подруги, в доме, где играют в карты. Это было примерно в середине апреля. В то время он был практически без гроша в кармане, но надеялся вскоре поправить дела. Он предложил заплатить ей в конце месяца, если она пожелает завладеть им полностью и не медля.
Что касается Вонника, то он просто постучался в дверь к Шу в первых числах мая и представился самым оригинальным образом: «Сударыня, я — опекун одного бедняги расточителя*[1], которого вы изрядно обобрали. Он только о вас и думает, и все уши прожужжал мне о ваших достоинствах. Он так живо описал свое несчастье, что я позволил себе явиться к вам, чтобы изъявить своё самое глубокое почтение».
Она рассмеялась и была обезоружена. С мая по июль он истратил на нее около сорока тысяч франков. Потом она выставила его вон: ей надоели его претенциозное довольство собой и нескромность. Ему, например, доставляло особое удовольствие вскрывать её письма. В конце концов она приняла блестящее предложение маркиза, у которого карманы вдруг снова оказались полны денег. Он преследовал её любовными посланиями почти с самого начала её связи с Вонником. Как бы там ни было, для моей доброй Шу открылся настоящий золотой прииск. Так-то, мой дорогой! Не нужно быть большим психологом, чтобы понять: эти сведения вам очень пригодятся. И я отдаю их вам даром, потому что сам получил их точно так же. Прощайте, мне пора идти.

****

Жюстен был приглашен на ужин в ресторан Жуффра, своего старого приятеля, неподалеку от Анжера, в Трембле.
Весной Жуффр женился на девице де Сансонье, и несмотря на этот союз с аристократией, прежняя школьная дружба не пострадала благодаря легкому нраву молодой хозяйки. При входе в салон Жуффр сказал ему:
— Ты поведешь к столу баронессу Ле Онгр, а сейчас пойдем, я познакомлю тебя с тем чудаком, что там размахивает руками. Это дальний родственник Сансонье, маркиз де л’Отьон… Пойдем же, что это с тобой вдруг?

У маркиза было забавное лицо, изрезанное тысячей морщинок, со смеющимися глазами и всклокоченными усами; в петлице фрака едва заметно краснела ленточка ордена Почетного легиона.
— А, господин Бино, адвокат Бино! Славно, славно! Мне нужно с вами посоветоваться; это совершенно безумная история, опять будет много огорчений в семье. Знаете, как меня зовут в семье? «Семейный крест»! Ну, пойдем сначала поедим, о своем приключении я расскажу вам позже, в курительной комнате.
За столом Бино внимательно наблюдал за «семейным крестом». Поначалу тот вел себя вполне пристойно, но по его глазам и подергиванию усов адвокат догадывался, что маркиз внутренне потешается над всем обществом. Вскоре он дал волю своему настроению и начал втягивать гостей в разговоры, вызывающие у тех явную неприязнь. Для Бино это было не совсем понятно, возможно потому, что «семейный крест» непринужденно намекал на некие забавные приключения, каким-то образом связанные с предметами, касающимися его собеседников.
Ближе к концу трапезы Бино услышал, как маркиз с самым невинным видом напоминает секретарю архиепископа о его последнем месте репетитора у семейства Блаш, в Квинсе, — прекрасное, кстати, свидетельство его достоинств! — которое тот получил по епископской милости. Аббат, казалось, не слишком рад был этому напоминанию; госпожа Жуффр, предчувствуя недобрые намерения кузена, поспешила объявить об окончании обеда. В салоне маркиз тут же отвел Бино в сторону.

— О, господин адвокат, они испортили мне концовку! — И он наскоро изложил Бино пикантную историю, приключившуюся с репетитором семьи Бланш. Бино осведомился, не служит ли маркиз в Анжере.
— Я? Служу? О нет, слава Богу, нет! В прошлом году меня хотели назначить командиром эскадрона в Семпиньи. Вот подвезло так подвезло! Так что я самостоятельно записался в резерв. Хватит с меня этой волынки. Я живу в Париже, после двадцати восьми лет верной службы нужно же когда-то вздохнуть? В следующем году, если станет скучно, может, и вернусь. Но если меня опять захотят запихнуть в какой-нибудь Семпиньи, подам в отставку окончательно!

— И пока вам не скучно?
— Собственно, нет! То есть случаются вещи, которые могли бы наскучить… сейчас я вам всё объясню… пойдемте, выкурим по сигаре.
В курительной комнате маркиз поудобнее устроился на диване, усадил Бино рядом, хлопнул его по бедру и спросил:
— Ну скажите-ка, любезный адвокат, вы случайно не знаете некоего Вонника, сборщика налогов?
— Разумеется, знаю, я его адвокат.
— О, нет! Его адвокат? В этом деле с ипотекой?
— Именно так.
— Боже правый! Ну и ну! Но тогда…
— Тогда мы будем говорить о чем угодно, кроме этого… дела.

Л’Отьон дернул себя за ус, встал, стряхнул пепел сигары в камин и вернулся к дивану.
— Послушайте, серьезно... вы можете выслушать меня по этому делу?
— Вполне серьезно: не могу и не имею права.
Радостный блеск в глазах маркиза погас. Он задумался… желваки заходили на скулах.
— Да, это правда, вы не можете… однако…
— Вряд ли здесь уместно «однако»…
Л’Отьон прошелся взад-вперед, покусывая сигару. Вдруг он остановился:
— Какое наказание ему грозит?
— Ну вот, вы опять за свое.
— Опять за свое! Да неужели вы думаете, что мне это не интересно? Вы, господа судейские, вечно втянуты в какие-то чужие приключения… Вам-то всё равно, а для меня это своего рода дебют!
— Мои поздравления; для дебюта этого вполне достаточно!
— Да разве у меня был выбор? Вы странные люди. Тут грозят месяцы тюрьмы, годы каторги, а для вас это что дождь для утки. Я хочу знать, черт возьми! Хочу знать, прежде чем эти ваши надутые господа в красных мантиях начнут допрашивать меня в суде. Итак, на какой срок его приговорят?

Бино нервно поднялся.
— Господин маркиз, поймите же деликатность моего положения. Чего вы добиваетесь? Если бы это была гражданская тяжба, я бы с удовольствием поболтал с вами и поспособствовал примирению. Но здесь уголовное дело, у меня связаны руки и рот закрыт. Дела, пахнущие принудительными работами, не обсуждают как споры о межевой ограде в поле. Извините за горячность, но, честное слово, вы ставите меня в крайне неловкую ситуацию.

Л’Отьон пробормотал, опустив голову:
— Каторжные работы, каторжные работы! — Затем он снова выпрямился и с холодным лицом медленно и сухо произнес: — Это будет очень ему неприятно.
Впрочем, тут же в его глазах вновь появился радостный блеск, морщинки вокруг снова заиграли:
— Мектуб! Как говорят арабы, мектуб - «так начертано». Защищайте его, господин адвокат, и желаю удачи!
— Мне очень неприятно защищать его против вас. Он не сказал мне, что вы кузен Жуффра, и, черт возьми, боюсь, в ходе процесса нам с вами не раз придется столкнуться. Боюсь, вы и вся ваша семья затаите на меня обиду. Я в замешательстве…
— Полноте, дорогой мой, защищайте его и бейте меня там покрепче, мне всё равно. Я — семейный крест. Боже правый, если бы я слушал вопли всех тех, кому наступил на мозоли за последние тридцать лет, я бы давно оглох! Так что без церемоний! Раз уж Вонника нужно обелить, не всё ли равно, сделаете это вы или кто-то другой? Вы по крайней мере соблюдете приличия, тогда как другой вылил бы на меня ушат помоев. Так что пусть все останется как есть. Все мы получаем то, что нам причитается.
И они вернулись в салон. Л’Отьон уселся играть в покер, а Жюстен вскоре откланялся.

****

Предварительное следствие тянулось в строгой тайне больше месяца и должно было вот-вот закончиться. Вонник, лишенный пока возможности свободно общаться со своим адвокатом, прислал ему несколько малозначащих писем. Ничего не было слышно ни об обвинительных показаниях маркиза, ни о защите обвиняемого. Жюстен решил навестить следственного судью, чтобы узнать о ходе дела. Тот оказался не слишком чопорным.
— Хотите поговорить с клиентом? — спросил он. — Что ж, очень хорошо. Я почти закончил расследование. Вот вам разрешение на посещение тюрьмы. Сегодня вечером или завтра отправлю дело в Судебную палату. Прокурор уже подготовил обвинительный акт. Через две недели палата вынесет решение, и Вонник предстанет перед судом присяжных… Кстати, скажите ему, чтобы он поумерил пыл на процессе и не называл маркиза де л’Отьона мошенником. Мне это уже надоело, а если председательствовать будет Ландри, что скорее всего и будет, на него это не произведет ни малейшего впечатления. Совсем никакого.

Бино немедленно отправился в следственный изолятор. Его провели в маленькую, но светлую комнату, и вскоре появился Вонник в сопровождении надзирателя. Он поправил галстук, одернул манжеты и поприветствовал своего адвоката, который протянул ему руку.

Надзиратель указал на шнурок звонка:
— Как закончите, господин адвокат, пожалуйста, позвоните.
— Хорошо, хорошо! — раздраженно буркнул сборщик налогов.
Он хрустнул пальцами и поклонился.
— Рад вашему визиту, господин адвокат. Позвольте мне присесть. Следствие, полагаю, уже закончено?
— Почти. Вы не слишком страдаете здесь?
— Боже мой, нет, по крайней мере физически, хотя обычаи этого дома довольно примитивны. Прошу прощения, что принимаю вас с вчерашней щетиной. Я опустился, господин адвокат; но что поделать — обстановка накладывает свой отпечаток.
— А ваше душевное состояние, господин Вонник?
— Ах, душевное состояние… Оно довольно скверное! Что за окружение! Сначала я пытался отгородиться от всей этой банды. Но знаете, я обычно привык к деятельности и в конце концов спустился во двор, чтобы увидеть хоть какую-то жизнь. Но с каким обществом там приходится сталкиваться! К счастью, среди обвиняемых есть один дворянин, мы с ним охотно беседуем. Но перейдем к делу! Вы уже видели материалы?
— Нет, они еще только на пути в палату.
— Неважно. Вы не узнаете из них ничего нового. Следователь туп до святости, и стоит мне открыть рот, как он грубо и резко меня перебивает. Его каждодневная работа лишила его способности воспринимать факты непредвзято. Стоит мне заговорить о маркизе, и он тут же обрывает меня, словно я посягаю на святыню. Да, для таких, как он, показания обвинителя всегда столь же правдивы, как показания околоточного. Я тщетно пытаюсь внушить ему, что маркиз — главный организатор этой комедии и он же получает всю выгоду от нее.
— Хм! Не боитесь, что такая тактика обороны немного опасна? Может, лучше не нападать на маркиза так сильно?

Сборщик налогов поджал губы:
— Господин адвокат, мне даже приятно видеть в вас такую осторожность. Когда вы во всем убедитесь, ваша уверенность в моей невиновности станет только крепче. Знаю, бедный малый вроде меня должен быть прав стократно, чтобы ему поверили против аристократа, даже если у того самая дурная репутация. Что ж, с помощью вашего красноречия я докажу, что я стократно прав.
Бино слушал его в раздумье. Он медлил, не решаясь подойти к главному вопросу. Он подозревал, что в ответ тот начнет вдохновенно лгать. Вонник вывел его из задумчивости.
— Господин адвокат, раз вы еще не видели бумаг, позвольте мне кратко изложить вам суть. Насколько я вижу, дело проще простого. Проблема довольно очевидна: маркиз — игрок и бездельник. Но, похоже, еще и вор...
— Позвольте! Это обратная сторона проблемы, с которой мы имеем дело. Во-первых, речь идет не о том, является ли Л’Отьон вором, а о том, был ли он ограблен.

Сборщик налогов улыбнулся и поджал губы:
— Вы забываете, что невозможно доказать отсутствие события. Как мне доказать, что я не совершал преступления? Только указав на истинного виновника. Пожалуйста, взгляните: в чем заключено состояние маркиза? У него есть имение Туарсе, его капитальная стоимость составляет четыреста тысяч. Довольно приличная сумма. Но доход с него — десять, двенадцать, от силы пятнадцать тысяч франков. Виноградники погублены филлоксерой, арендаторы не платят. Добавьте к этому его пособие на обслуживание, две или три тысячи — итого тысяч восемнадцать или двадцать. Это не какая-то чрезмерная сумма - один крупный проигрыш в клубе, и он теряет доход за два года. И это не принимая во внимание прочие его расходы. Словом, он разорен. Оказавшись в таком положении, приходится выбирать между пороком и добродетелью. Путь добродетели — нужно взять ипотеку, настоящую ипотеку, на свою последнюю оставшуюся собственность, Туарсе. Это ипотека, проценты по которой он не может себе позволить, а основную сумму не может погасить. Не очень завидная перспектива. Путь порока — это получить выгоду от займа, при том не принимая на себя никаких обязательств. Для этого находят сговорчивого и осмотрительного человека. Ему дают доверенность с аккуратно подделанным нотариальным заверением. Человек попадается на удочку, берет поручение, достает деньги, закладывает имение и выплачивает нужную сумму. После чего просто открещиваются от доверенности, отрицают получение денег, а затем подают жалобу в прокуратуру, и сто пятьдесят тысяч франков заработаны. Все очень просто!

— Весьма проницательно, господин Вонник, хотя это предполагает в маркизе наглость апаша*[2] и недюжинное мастерство в подделке бумаг.
— Тоже проницательно, господин адвокат. Но с другой стороны, если фальсификатор не он, то это, конечно же, я. И точка. Что ж, спасибо за предпочтение. Однако, вернемся к нашей вышеупомянутой сделке. Наглость, и в самом деле, как у апашей. Уловка л'Отьона действительно очень дерзкая. И разумеется, звучит всё это в целом невероятно. Но подумайте вот о чём: разве вся эта афера, в которой меня обвиняют, более вероятна? Для этого мне бы пришлось быть не просто наглецом и безумцем, а полным идиотом. А делать глупости, господин адвокат, не в моих привычках. С какой стати мне рисковать потерей чести, репутации, даже оказаться осуждённым, ведь дело не могло долго оставаться в тайне? Я не настолько глуп, и мне не настолько нужны деньги.

Адвокат беспокойно заерзал на стуле, вспомнив о сорока тысячах франков, растраченных Винником с Шу. Его клиент заметил заминку:
— Что-то еще, господин адвокат? Не скрывайте ничего. Мы здесь, как бы это сказать…
— Проще говоря, между порядочными людьми, господин Вонник. Ну хорошо, расскажите мне о ваших парижских приключениях.
Вонник нахмурился, и Бино подумал: если он не объяснит происхождение тех сорока тысяч, которые он стащил, ему конец.
 
Внезапно лицо клиента разгладилось:
— Ах, вот оно что! Вам не дает покоя моя интрижка с Шу? Боже мой, погасший огонь иногда может вдруг вспыхнуть опять. Малышка Шу — наша общая землячка. Я помню её еще простой модисткой с большой картонной коробкой под мышкой…
— Я знаю, господин Вонник, знаю, она жила тогда на улице де ла Роэ.

Его клиент поклонился:
— Именно так. Она была очаровательна, эта девочка. Ну, даже праведник грешит семь раз на дню - я же никогда не претендовал на святость. Я не сбивал её с пути истинного, она сама оступилась. А я лишь не стал её поддерживать. Вы чувствуете разницу, не так ли? Позже я потерял её из виду, а потом снова напал на след.
— Благодаря вашему расточителю?
— Благодаря моему расточителю, совершенно верно. Вы прекрасно осведомлены. Я нашел её, и два месяца мы были совершенно счастливы…
— И мадемуазель Шу была вполне бескорыстна?
— Ах, я понял, господин адвокат! Из вас вышел бы отличный следователь: вам не терпится узнать, на какие деньги я купил свое счастье! Уверяю вас, это не стоило мне ни су. Ровным счетом - ничего… Благодаря моему управлению мой расточитель имел огромные доходы. Он обожал эту крошку, но сам не мог уже и пошевелиться, так что я окружил его законной опекой, предусмотренной статьей 513 Гражданского кодекса. Без моего участия он не имел права заключать никаких контрактов, брать кредиты, и так далее. Но он имел полную свободу распоряжаться своими пенсиями. Однажды утром он сказал мне: «Дорогой опекун, — я настоял, чтобы он называл меня именно так, — мой дорогой опекун, я чувствую, что мне уже недолго осталось. Прошу вас, передайте от моего имени этот подарок женщине, которую я горячо любил». И я преподнес этой даме памятный сувенир в виде пачки банкнот. Она была мне весьма признательна. Мы предались воспоминаниям о нашем прошлом и отпраздновали её возвращение ко мне… все довольно просто, господин адвокат!

— А ваш подопечный?
Опекун склонил голову на левое плечо и вздохнул:
— Он скончался.
«Каков негодяй! — подумал Бино. — Впрочем, ничего страшного. Но что, если он случайно не лжет? Какой удар по обвинению!»
Вонник замолчал, откинувшись на спинку стула и скрестив ноги. Он с интересом разглядывал изящный носок своего ботинка, в котором угадывался изгиб его маленькой ступни.

Наконец адвокат произнес:
— Смерть этого несчастного — бедствие для нас. Она лишает нас главного свидетеля.
— Вместо него есть наследники. Они подтвердят благополучие его финансовых дел и честность моего управления.
— И еще одно. Говорила ли вам когда-нибудь Шу о маркизе де л’Отьоне?
— О, постоянно. Он засыпал её градом претенциозных писем и в конце концов взял крепость при помощи тех самых ста пятидесяти тысяч франков, которые я ему передал.
— Но он утверждает, что не получал этих денег.
— О, у него изобретательный ум; он наверняка сочинит какую-нибудь историю, чтобы объяснить свою внезапную щедрость.

Бино искоса взглянул на своего клиента. Тот не шевелился. Он рассматривал свои розовые ногти и тихо насвистывал сквозь зубы. Завершив осмотр и свою музыкальную каденцию, он проговорил:

— Если позволите, давайте резюмируем и уточним положение дел. Я — обвиняемый, следовательно, мне не нужно ничего доказывать. Доказательства должен представить прокурор. Тем не менее, поскольку лучшая защита — это нападение, я изложил вам свой план. Боюсь, он не вполне убедил вас… О! К чему протесты? Ваше колебание — вещь самая естественная, но если вы хорошенько подумаете, вы примете мой план. Разумеется, легко представить — как делаете вы, и всякий другой, — что у каждого дела есть светлая и темная стороны, и нужно быть слепым, чтобы не увидеть разницы. Но тут вы ошибаетесь, господин адвокат. У каждого дела есть две серые стороны. Доказательство тому — ваша профессия. Ибо если бы правота одной стороны и неправота другой были очевидны, не приходилось бы произносить длинных речей, чтобы убедить суд.

Вонник продолжал:
- Поэтому начнём с принципа, что только методичная процедура и острый ум ведут к истине. Давайте применим это к данному делу. Готов признать, что во всём здании суда найдется немного таких, которые меня любят. Меня боятся и мне завидуют, потому что я выступаю за упрощение и за то, чтобы люди приучались обходиться без официальных советников, доверенных управляющих и нотариусов. Большая часть злонамеренных сплетен обо мне объясняется именно этим. Кроме того, известно, что я хорошо разбираюсь в финансах, и из этого следует, что я подыскиваю финансово неблагополучных людей, чтобы их уничтожить.
 
Но это лишь общая картина.
Теперь перейдём к средствам и методам. Подделал ли я на самом деле доверенность, которая, как утверждается, недействительна? Это требуется доказать. Подделана ли расписка о деньгах, которую сам маркиз выдал, датировал и подписал? Это тоже требует проверки. По этому делу будут заслушаны показания двух экспертов по почерку. Эксперт со стороны обвинения опознает мой почерк по основным штрихам. Эксперт, которого вызовете вы, опознает почерк л'Отиона по тонким росчеркам. Эти двое обвинят друг друга в невежестве, и суд не станет от этого умнее, чем был. Чтобы придать выдвигаемым против меня гипотезам достоверность фактов, сначала нужно доказать, что я — опытный фальсификатор. Хотя почему я, а не мой оппонент? Предположим, я намеренно вел дело таким образом, что обвинение и суд стали неизбежны. Это, возможно, покажется похвальным для моей смелости, но нисколько - для моего интеллекта, ибо в этом отношении, должен сказать прямо, я человек ума вполне незаурядного. Что касается маркиза, то не хочу снова повторять одно и то же. Я готов противостоять ему только в той мере, в какой это нужно для опровержения его обвинений и чтобы осадить прокурора. Вы разделяете эту точку зрения, господин адвокат?
— Безусловно. Вы умный человек, и быть слишком агрессивным — значит проявлять слабость. Давайте останемся, как вы сказали, в серой зоне. Нет ни черного, ни белого, ни чего-либо совершенно однозначного. До свидания, господин Вонник.

****

В день процесса с раннего утра у подножия главной лестницы теснилась толпа. Наверху стоял жандарм с саблей на боку, удерживая ее натиск на почтительном расстоянии. Лишь в одиннадцать часов двери отворились. Зал заседаний наполнился в мгновение ока. В глубине — обычная публика под надзором двух часовых с примкнутыми штыками; перед ними, отделенные деревянным ограждением — завсегдатаи суда: молодые адвокаты, судьи, журналисты.

На заднем плане воцарилась тишина, исполненная торжественности момента и напряженного ожидания судебной драмы, которая вот-вот должна была здесь разыграться. Тогда как в передней части зала висел громкий гул голосов. Несколько любопытных с интересом рассматривали ароматический флакончик, поставленный у места прокурора, и нюхали его. В боковых проходах деловито сновали судебные приставы.

Бино, уже в мантии, курил в вестибюле сигарету, когда услышал, что его окликнули:
— Господин адвокат! Не дадите ли прикурить?
Это был маркиз де л’Отьон. Он весело смеялся, но, оглядев Бино с головы до ног, стал серьезнее.
— Боже мой, как вас меняет эта мантия… даже немного страшно становится.
— Вам — и страшно?
— Да, представьте себе, несмотря на мой легкомысленный вид. Я чувствую себя не в своей тарелке в этом вертепе, среди всех этих бумаг, параграфов и ипотек. Зато ваш клиент — вот это ловкач! Если бы я был уверен, что эта история не обойдется мне еще в сто пятьдесят тысяч, я бы доверил ему ведение своих мелких дел. Этот парень производит впечатление!
Бино выдохнул через нос облако дыма.

Маркиз продолжил:
— Да, он меня впечатлил, скажу я вам, и его трюк тоже. Трудно представить, какие услуги он мог бы мне оказывать! Но, знаете ли, я не люблю, когда меня обманывают, это вопрос самолюбия. Такие шутки играют со скрягами, которые зарывают свои монеты в землю. Я же, напротив, ревностно следую закону быстрейшего обращения денег. Однако согласитесь, так обойтись с бедным старым «семейным крестом» — это подлость, и те несколько лет каторги, которые этот негодяй получит, он вполне заслужил. Впрочем, что мне с этого приговора? Ничего! В лучшем случае — я ничего не потеряю. Платить придется нотариусу из Бушлуара, этому ослу! Ему придется вернуть деньги кредитору. В свою очередь, он захочет преследовать Вонника, но Вонник слишком хитер, чтобы позволить ему это. Для меня же вся эта история закончится лишь неприятными толками. Черт возьми! Моя роль мстителя за потерпевших не доставляет мне ни малейшей радости.
Раздались три удара колокольчика, и судебный пристав крикнул:
— Суд идёт! Снять головные уборы!
Шум среди молодых адвокатов и журналистов разом затих. Прошествовали красные мантии, впереди — член суда Ландри, председательствующий на этой сессии: безупречно выглядящий, с тонким лицом, любезно кивающий и улыбающийся во все стороны. За ним помощники судей и, наконец, главный прокурор — высокий, красивый, с непроницаемым лицом, с усами и галстуком-бабочкой, как у старых парламентариев. Они заняли свои места на виду у публики, вытянувшей шеи, и судебный пристав выкрикнул:
— Можете сесть. Садитесь... садитесь!

Председатель привел в порядок предметы на столе — подставки для ручек, карандаши, папки для документов — и затем провозгласил:
— Заседание открыто, введите подсудимого.
— Садитесь, садитесь! — все еще надрывался пристав.
Появился Вонник… Он прошел к скамье подсудимых, которая располагалась напротив мест присяжных, за ним четверо жандармов. Снова возник шум в зале. Судебный пристав осипшим голосом призывал к порядку.

Председатель дважды постучал тыльным концом ручки по столу. Тотчас воцарилась полная тишина, и председатель улыбнулся, сознавая, что держит публику в своих руках. Инструмент был настроен, теперь он будет звучать по его желанию.
Личность обвиняемого была установлена, свидетели вызваны и тут же вновь удалены. Было зачитано медицинское свидетельство, объясняющее отсутствие любезнейшей Шу, затем — вступительное решение и обвинительный акт, оба написанные весьма посредственной прозой. После чего началась главная часть заседания.

Вонник отвечал на вопросы невозмутимо и почтительно, но почтительность эта была вполне непринужденной. Короткие жесты его руки в перчатке подчёркивали его лаконичные фразы. Голос звучал отчетливо и уверенно, публика не пропустила ни слова. Привыкшая к немым или заикающимся подсудимым, толпа инстинктивно симпатизировала этому спокойному, ясному во всем и почти не смущающемуся человеку еще до того, как поняла, в чем его винят. Но когда выяснилось, что Вонника обвиняют в том, что он провел нотариуса и маркиза, для публики дело было выиграно. Под отеческим оком часовых нарастал веселый галдеж в зале.

Председатель Ландри начинал горячиться. Пару раз он балансировал на грани злоупотребления властью, но ропот публики напомнил ему об осторожности. Инструмент правосудия начал расстраиваться.
— Вызовите первого свидетеля, — приказал он.
Первый свидетель назвал себя: Антуан-Рене, маркиз де л’Отьон, пятидесяти лет, полковник кавалерии.
— Не желаете ли вы, господин полковник, объяснить присяжным, по какой причине вы подали уголовную жалобу против подсудимого?

Маркиз начал говорить. Вонник слушал, слегка откинув голову в сторону, с полуприкрытыми глазами. Он сопровождал показания кивками и насмешливой улыбкой, словно говоря: «Я так и думал… продолжай».

…И свидетель продолжал. Он описал своё удивление, когда узнал о записи, произведённой от его имени. Он жаловался, что эта запись мешает ему - и будет мешать до её снятия - заключать какие бы то ни было займы — вещь крайне неприятная в тяжёлые времена. Постепенно его природное комедиантство все более брало верх, маркиз почувствовал себя в своей стихии и рассказывал совсем недурно.
Когда он дошел до отношений Шу и Вонника, он воскликнул, широко раскинув руки:
— Да кто же ему поверит, будто его подопечный, как он утверждает, поручил ему передать Шу сорок тысяч франков? О нет! Ведь деньги, которые он промотал, были припасены на черный день бедным «семейным крестом», и я уверен, что у него шерстяных чулках или ещё где-нибудь спрятано не меньше ста десяти тысяч франков.
— «Семейный крест»? Что это такое? — спросил председатель.
Маркиз поклонился и с фальшивой скромностью ответил:
— Семейный крест — это я.
В зале грянул хохот, а подсудимый проворковал:
— Позвольте, мой дорогой, позвольте…
Председатель рассердился:
— «Мой дорогой»? «Мой дорогой»? Прошу поменьше фамильярности!

Тогда Вонник повернулся к суду и самым невозмутимым тоном начал:
— Не мог бы господин маркиз объяснить нам, на какие средства содержал он девицу Леге по прозвищу Шу в июле месяце, если, с одной стороны, он не получал тех 150 000 франков, которые я ему якобы выплатил, а с другой — не мог брать новые займы из-за ипотеки в мае?
Хоть этот вопрос со стороны подсудимого и противоречил принятому порядку, председатель всё же не стал его пресекать, а обратился к свидетелю:
— Вы слышали, сударь? Не желаете ли вы на это ответить?

Свидетель ответил:
— Желаю ли я? Нет! Это нескромный вопрос! Но я все же отвечу. Дело было так: прежде всего пиковая дама отбросила свою холодность, Шу может это подтвердить. Потом на Гран-при я буквально купался в тысячах. Одна лошадь выиграла с коэффициентом тридцать к одному, а я поставил триста франков; вы же знаете, Клодош, вы должны помнить, какой это произвело фурор!
— Ближе к делу, — проворчал председатель.
— Каков же ваш общий выигрыш, господин полковник?
Маркиз начал считать по пальцам:
— Давайте-ка быстро подсчитаем: один баккара — около восемнадцати тысяч франков; На Клодоша я поставил триста франков при тридцати к одному — это выходит примерно девять тысяч… итого около двадцати шести — двадцати семи тысяч франков… чуть больше, чуть меньше. Этого вполне хватило, чтобы позволить себе малютку Шу, тем более что она не особо и требовательна…
Вонник пожал плечами. Прокурор понюхал флакон с ароматом. Председатель вынул бумагу и обратился к свидетелю:
— Господин полковник, вот расписка о деньгах, выплаченных вам подсудимым. Вы её писали?

Маркиз бросил взгляд на расписку и заявил:
— Я этого не писал, ни в коем случае!
— Это подтверждает и эксперт по почеркам, вызванный прокуратурой. Эксперт защиты утверждает обратное — мы выслушаем обоих. Вы также уверяете, господин полковник, что не имеете никакого отношения к нотариальной доверенности?
— Разумеется. Эти юридические формулы для меня — китайская грамота!
Председатель обратился к Воннику:
— Ну а вы, стало быть, читаете и пишете на этой «грамоте» совершенно свободно?
Вонник поклонился:
— Весьма свободно! Более того, этот документ показался мне настолько ясным и подлинным, что у меня не возникло ни малейшего подозрения, когда маркиз л’Отьон передал его мне.

— Вот как! Вы ведь знаете, что свидетель утверждает, будто никогда не переступал порога вашего дома, что он отрицает, что когда-либо передавал вам какие-либо документы, и что он отрицает, что когда-либо получал от вас какую бы то ни было сумму. Вы также должны знать, что ваша столь подлинно выглядящая доверенность слегка хромает.
Подсудимый вскочил, и его безразличие как рукой сняло:
— Хромает?! Что? В каком смысле?
— Терпение! Я вам сейчас объясню. Но прежде скажите нам: почему, когда речь шла о сумме в сто пятьдесят тысяч франков, вы удовольствовались простой распиской — клочком бумаги без какого бы то ни было удостоверения?

Вонник тут же вновь обрёл спокойствие и самым любезным голосом ответил:
— Господин Галлопье и я — деловые люди, и потому займы между нами должны были оформляться по удостоверенной и официальной форме. Ипотечная запись служила гарантией для капиталодателя. Тогда как между маркизом и мной речь шла лишь о деликатной услуге, какую оказывают друг другу люди благородные. Поэтому я и удовлетворился клочком бумаги. Я поступил неосмотрительно — признаю, но я не мог предположить, что моим доверием злоупотребят.

Глаза председателя Ландри сверкнули. Насмешливым голосом он заметил:
— Вы понимаете, господин маркиз, выходит, что вор — вы, и что нам придётся вас осудить…
«Семейный крест» сделал смущённое движение, а в глубине зала несколько простодушных, не уловивших иронии особ, вскрикнули — в этом возгласе смешались удивление и искреннее удовлетворение.
Инструмент всё больше расстраивался. Председатель сорвал своё дурное настроение на подсудимом:

— По вашим словам выходит, что деньги, которые вы промотали с Леге, вы не выманили у свидетеля, а выманили у своего расточителя. Если рассматривать дело с точки зрения деликатности, то одно стоит другого.
— Прошу прощения: мой доверитель дал мне поручение; я это поручение выполнил, и если ставят под сомнение мою деликатность, то должны представить доказательства, ибо бремя доказательства лежит не на мне!
— Принято! Присяжные это оценят… Господин маркиз л’Отьон, говорила ли вам Леге когда-нибудь об этом столь добросовестно выполненном поручении?
— Говорила ли она мне об этом? Да нет же! Шу молчала, как могила. Подумайте только, если бы она стала болтать, какие бы начались разговоры! Она со своей обширной клиентурой из Анжу перевернула бы вверх дном и город, и деревню. Нет, нет! Шу — она как духовник. Шу — это безопасность наших браков, безопасность всех нас!

По скамьям присутствующих пробежал лёгкий шёпот одобрения и согласия.
Маркиз продолжал:
— Чёрт побери! Нельзя отрицать — всё это отлично подстроено, и я уважаю талант этого ловкача. Честное слово, я только что говорил это его защитнику…

И он широко рассмеялся — его усы встопорщились, глаза на морщинистом лице заблестели от удовольствия. Он никак не унимался со своим весельем и понемногу заражал им слушателей, и без того уже покорённых комедийным обличьем этого благодушного обвинителя.

Лицо председателя помрачнело. Он чувствовал, что торжественность собрания улетучивается и фарсовая нотка нарушает серьёзность драмы.
Вонник и его жандармы снисходительно смотрели на веселье публики.
Вмешался генеральный прокурор:

— Господин маркиз, вы здесь не для того, чтобы прославлять преступную виртуозность подсудимого. Прошу вас не забываться! Между поданной вами жалобой и вашим поведением на этом процессе существует поразительное противоречие.

Усы маркиза снова встопорщились:
— Позвольте, ваша милость! У меня крадут сто пятьдесят тысяч франков — я подаю жалобу, всё очень просто. Вы ведь не хотите, чтобы я от этого заболел или натянул на шляпу траурную ленту? Прежде всего избавьте меня от этой проклятой ипотеки, раз уж вы в этом разбираетесь. Сам я не знаю, что и делать. И больше мне ничего не требуется.

С этими словами свидетель поклонился и уселся на одну из скамей среди референтов, в то время как озабоченный председатель с запозданием разрешил ему сесть.
 
Затем появился эксперт по почеркам от обвинения — человек с грустным лицом и грустной фигурой. Он скрестил руки на груди, назвал свое имя, упомянул, что состоит офицером Академии, и стал ждать вопросов.

— Господин эксперт, — обратился к нему председатель, — у вас в руках была расписка, подписанная «маркиз де л’Отьон»; вы сравнивали её с другими письменными документами, исходившими как от свидетеля, так и от подсудимого. Не будете ли вы любезны сообщить присяжным результат этих исследований? Вот, чтобы облегчить вам объяснение, документ, о котором идёт речь…

Грустный господин развёл скрещённые руки, взял бумагу и громко произнёс:
— Есть ли здесь черная доска? Мне нужна черная доска!
Юристы в зале и маркиз, сидевший среди них, прыснули со смеху. Председатель постучал ножом по столу:
— Объясняйте без доски, у нас мало времени.

— Расписка — дело рук фальсификатора! — провозгласил эксперт и пустился в рассуждения о «мечеобразных росчерках», доказывающих лживый характер, и «сломанных заглавных буквах», свидетельствующих о притворстве. — В почерке маркиза де л’Отьона мы встречаем признаки большой духовной культуры, фантазии, аристократической гордости; в почерке же господина Вонника, напротив, обнаруживаются характерные признаки тех отвратительных качеств, которые подтверждаются и самим фактом присвоения. Напрасно фальсификатор пытался скрыться; несмотря на своё искусство, ему это не вполне удалось. Я мог бы доказать это с полной очевидностью, будь у меня чёрная доска… но у меня её нет.

"Семейный крест" с довольным видом откинулся на спинку скамьи и, повернувшись к соседу, сказал:
— А ведь у Вонника недостатка в образцах не было — он же всегда вскрывал мои письма к Шу…

После эксперта обвинения появился господин Галлопье, чьё заикание не внесло особой ясности в процесс…
— Он думал… как же ему было не думать, имея перед собой нотариально удостоверенную доверенность… и, разумеется, он был наказан за то, что поверил.

Председатель прервал его:
— Послушайте, Галлопье, и вы, подсудимый, и вы, маркиз. Вы не заметили ничего странного в этой доверенности? Нет? А ведь она не в порядке. Подпись парижского нотариуса не легализована должным образом. Даже у самых ловких персон случаются досадные промахи… Вот так, господин Вонник!

И в глубокой тишине зала судебный советник Ландри предался удовольствию от произведенного эффекта.
Трое главных участников процесса бросали друг другу убийственные взгляды. Внезапно все трое заговорили одновременно. Публика снова заволновалась. Быстрые удары ножа для бумаг вернули порядок.

— Прошу, по одному. Господин маркиз л’Отьон, что вы желаете сказать?

— Что я желаю сказать! Мне даже не остается утешения быть обкраденным по-настоящему умным мошенником, если в такой нотариальной галиматье обнаруживаются подобные ошибки. Честное слово, это просто отвратительно, и я лишаю подсудимого последнего остатка своего уважения…

Вонник поднялся. Он был бледен, голос его дрожал:
— Я признаю свою оплошность. Моя рассеянность… Этот пробел должен был броситься мне в глаза, когда маркиз де л’Отьон принёс мне документы. Но он так спешил! И вот я оказался полностью обманут… Впрочем, следственный судья был столь же слеп, как и я: в течение четырёх недель он держал документы в руках и ничего не заметил.

Следственный судья, сидевший за судьями и слушавший процесс, постарался сделаться как можно более незаметным.

Затем выступил Галлопье — он истово бил себя в грудь.
Его, мол, погубила доверчивость. Ему и в голову не приходило проверять по всем пунктам документ, предъявленный его бывшим начальником. Ведь он хорошо осведомлен, что тот – человек опытный.

Председатель прекратил стенания бедняги, отправив его на место.

Затем было оглашено показание господина Беллеверга, нотариуса в Париже, якобы составившего доверенность. Он отрицал своё авторство, поскольку ни в его копиях, ни в его реестре не обнаружилось ни малейшего следа подобной доверенности. После этого перешли к письменному свидетельству Шу, составленному с чрезвычайной осторожностью и одинаково благоприятному как для защиты, так и для обвинения.
Наконец появился эксперт по почеркам от защиты. Это был человек совершенно современный и вовсе не педантичный. Он быстро принёс присягу эксперта и не потребовал никакой чёрной доски.
Ему предложили спорную расписку; он отмахнулся от неё движением руки и торопливо заговорил:
 
— Господа, документ напрасно сочли фальшивым; писавщий его— тот же, от кого исходят и сравнительные образцы, и это, бесспорно, господин маркиз л’Отьон. Различия, которые якобы удалось обнаружить, совершенно мнимые. Нельзя забывать и того, что использование непривычной бумаги, чужого пера и чернил всегда оказывает некоторое влияние на почерк; к тому же расписка, о которой идёт речь, была написана подписавшим её не у себя дома, а у подсудимого, и перо, чернила и бумага были для него непривычны — отсюда некоторое дрожание, некоторая скованность линий…

— Но, позвольте! — раздался протестующий голос со скамьи свидетелей.
Простое движение руки председателя заставило эксперта обвинения замолчать.
Эксперт защиты, впрочем, ничуть не смутился.

— Общий облик, «габитус» письма сам по себе является доказательством и никогда не обманывает, ибо он единственный в своем роде, поскольку подчинен инстинкту. Каждый человек пишет по-своему, точно так же, как каждый по-своему ходит, здоровается, сморкается, и только природа создаёт обманчивые сходства. В данном случае, несмотря на некоторую напряженность письма, вызванную чужими принадлежностями, я нахожу, что подозрительный документ имеет тот же самый габитус, что и сравнительные документы, которые исходят, по общему признанию, от господина маркиза л’Отьона. Одним словом, когда я смотрю на спорный документ, я вижу перед собой маркиза, вижу, как он пишет расписку на сто пятьдесят тысяч франков, подписывает и датирует её.

Председатель улыбнулся:
— А вы, господин эксперт? — сказал он, обращаясь к печальному господину. — Вы по-прежнему убеждены в обратном? Отвечайте с места, не стоит утруждаться.
— Я утверждаю, что расписка поддельна; только слепой…
— Довольно, довольно!
После этого председатель предоставил слово генеральному прокурору.

Красивый мужчина в красной мантии начал говорить — без пыла, без напускного возмущения, с благородной сдержанностью. Рядом с его великолепной и достойной величавостью худощавый защитник, весь в чёрном, казался совершенно невзрачным.

Генеральный прокурор говорил хорошо — даже очень хорошо. Что же касается содержания его речи, то он считал несомненным, что тот, кто подаёт подобную жалобу, не может сам быть преступником и в столь чудовищной форме играть орудиями правосудия. Дело представлялось ему самым простым на свете: никаких сложностей, никаких — решительно никаких! — сомнений. И эта твёрдая убеждённость вознесла его к высотам красноречия. Положив руку на вздымающуюся грудь, он клятвенно заверил, что никогда ещё не требовал осуждения иначе, как после тщательного изучения всех улик, и лишь тогда, когда был полностью убеждён в виновности подсудимого и когда очевидность произошедшего являлась сама собой.

Теперь же он требовал осуждения Вонника без учёта малейших смягчающих обстоятельств. Преступление было совершенно очевидным. Объяснения, данные Вонником, — смехотворны, его уловки — жалки. Дело ещё более отягчалось теми средствами, к которым прибегал подсудимый, чтобы избежать наказания и чтобы бросить подозрение на воина нашей армии — армии, стоящей выше всяких подозрений и исполненной гордого величия. Об этом, по его мнению, не стоило даже говорить. Кто, принимая во внимание все обстоятельства, мог совершить эту подделку, если не подсудимый? Служитель правосудия заявил, что он совершенно неспособен допустить мысль, что кто-то другой мог быть автором этой фальсификации.
В заключение он заговорил о высших интересах общества, стоящих выше личного добросердечия, о страшной, отвратительной власти денег, о гнусных приёмах фальсификаторов и мошенников, о справедливом наказании преступников — и, исполненный этого кипучего, но благородно подавленного возмущения, он обратил подсудимого в прах.

Затем он сел. По залу прокатился одобрительный шум. Председатель позволил ему длиться какое-то время: он не хотел лишать коллегу из прокуратуры его триумфа.

Затем поднялся адвокат Бино. И это была уже совсем другая песня. Никаких пышных эпитетов, никаких искусных периодов и каскадов наречий. Перед судьями стоял сухощавый, чёрный, неподвижный господин, говоривший короткими и предельно ясными фразами. Однако присяжные насторожили уши.
Бино без долгих вступлений перешёл прямо к сути дела. Он разделил доводы обвинения на две части: на то, что известно, и то, что неизвестно. Известно было следующее: существовала доверенность с поддельным нотариальным удостоверением и существовала расписка на сто пятьдесят тысяч франков, также объявленная поддельной. Неизвестным оставалось одно: кто является автором этой подделки.
И он спокойно начал разбирать по косточкам утверждения генерального прокурора.
Присяжные по большей части были довольно простыми сельскими людьми. Поначалу они слушали адвоката с некоторым недоверием, ожидая коварных адвокатских уловок. Однако их поразило, что председатель с полным спокойствием позволял защитнику разрушать здание, только что воздвигнутое генеральным прокурором. Из этого удивления постепенно выросло сомнение в прочности доводов обвинения.

Это сомнение окончательно дезориентировало умы двенадцати добропорядочных граждан. Они восхищались суровым тоном защитника. Постепенно, видя, что эта суровость остаётся безнаказанной, они начали находить в ней удовольствие; дух независимости коснулся и их. Теперь они смотрели на красивого человека в красной мантии с куда меньшим пиететом и почти готовы были согласиться с тем, что бремя доказательств лежит не на Воннике, как на подсудимом, а на обвинителе.
И всё же, когда Бино заявил им, что всякое сомнение должно быть истолковано в пользу подсудимого, они вопросительно обратили взгляды к судейскому столу.

Но председатель в этот момент тщетно сражался с неподатливым замком своего ящика. Оба помощника прокурора дремали с самым достойным видом. Теперь присяжные окончательно убедились, , что адвокат не пытается внушить им что-то недозволенное.
Когда же защитник заговорил о том, как человек, нуждающийся в деньгах, может легко раздобыть их, поручив кому-нибудь занять их для него, а затем просто отрицая саму доверенность, — присяжные посмотрели на красавца-прокурора с некоторым изумлением. Впрочем, тот лишь презрительно скривил губы, отчего шестеро из двенадцати присяжных вновь прониклись к нему доверием. Остальные пребывали в нерешительности.

Когда Бино напомнил присяжным о столь своевременно подвернувшемся выигрыше маркиза в двадцать восемь тысяч франков, когда они услышали, как он требует от государственного обвинителя доказать, что именно Вонник, а не кто-либо иной, является автором подделки, — доказать, кроме того, что Вонник в Анжере сумел раздобыть нотариальную печать Беллеверга, — двенадцать присяжных уже пыхтели от умственного напряжения. А Бино продолжал раскачивать их между двумя гипотезами — обвинения и защиты.
Сочтя, что они достаточно обработаны, он еще раз резюмировал все темные пятна дела, нанес два-три последних удара по поверхностным доказательствам прокуратуры, вскользь вызвал призрак судебной ошибки и закончил намеком на примечательную мадемуазель Шу, на безопасность браков Анжу и на место, где сходятся сбережённые ими денежки.

Когда он счёл, что они достаточно подготовлены, он ещё раз собрал воедино все тёмные пункты дела, нанёс два-три последних удара по поверхностным доказательствам обвинения, мельком вызвал призрак судебной ошибки и закончил намёком на любопытную мадемуазель Шу, на безопасность браков Анжу и место, куда стекаются их сбережения.

Присяжные веселились, а один из заседателей, как раз проснувшийся, улыбнулся затуманенным взором.
Председатель спросил Вонника, имеет ли он что-то сказать в свою защиту. Тот поклонился и ответил:
— Ничего.

Заседание было объявлено закрытым. Председатель зачитал присяжным вопросы, по которым они должны были вынести решение. Он уже в десятый раз с начала сессии вдалбливал им формулы возможных вердиктов — как против подсудимого, так и в его пользу. Присяжные удалились в зал совещаний. Судьи временно покинули зал, а подсудимый был выведен своими четырьмя жандармами.

Теперь публика расслабилась и вполголоса принялась обмениваться догадками об исходе дела. Вокруг Бино, который задумчиво стоял на своем месте, собрались коллеги, взвешивая шансы; почти все они верили в обвинительный приговор — за единственным исключением. Бретоньер в одиночку предсказывал оправдание.
Все то и дело поглядывали на стенные часы. Прошло пять минут, десять, четверть часа — присяжные всё ещё совещались...

Л’Отьон в дурном расположении духа прохаживался по вестибюлю, потягивая сигарету. Он замечал, что многие украдкой на него поглядывают.

 В кругу адвокатов Бретоньер очень спокойно повторял:
— Это означает оправдание. Ставлю сто франков на Вонника, кто принимает пари?
Когда все дружно ему возразили, он добавил:
— Но прошу, поймите меня правильно: речь в этом пари идет об осуждении или оправдании, а вовсе не о виновности или невиновности. Итак, я бьюсь об заклад, что присяжные не смогут прийти к единому мнению. Давайте подсчитаем. Из двенадцати найдутся трое, которые не мыслят судебного заседания без приговора; к ним примкнут двое сбитых с толку, которые вообще ничего не поняли во всей этой истории; из простого тщеславия они примкнут к трём решительным. Ладно, это уже пять голосов за осуждение. Но остальные — осторожные, разумные — либо воздержатся, либо ответят на вопрос о виновности - «нет». Итог: большинство в пользу подсудимого или, по крайней мере, отсутствие необходимого большинства для осуждения. Кто готов держать пари?

****

Бретоньер оказался прав. Присяжные на все вопросы о виновности ответили «нет». Суд постановил немедленно освободить подсудимого.
Господин Вонник весьма холодно и невозмутимо поклонился скамье присяжных, удостоил судей снисходительного кивка, снял перчатки и протянул три пальца своему защитнику:
— Вы проделали великолепную работу, господин адвокат… Совершенно изумительную!
Когда адвокат Бино в гардеробной снимал мантию, он пробормотал себе под нос:
— Неужели мне посчастливилось защищать невиновного?

****

*[1] Расточитель - официальный юридический статус, обозначающий лицо, находящееся под опекой за расточительство. В XIX веке (и во Франции, где происходит действие, и в дореволюционной России) существовало понятие «учреждение опеки над расточителями».

*[2] Апаши - это не апачи! Апаши известны как преступный плебс Парижа, носивший рубашки с широким отложным воротником («апаш») и использовавший уникальные складные револьверы-кастеты. В фильме «Дневная красавица» молодой красавец-любовник Катрин Денёв-Северины – апаш.