5. Свинство за тридцать сребренников

Анатолий ВЫЛЕГЖАНИН

БЕЗ  РОДИНЫ  И  ФЛАГА
Роман

Книга вторая 
ПРОЗРЕНИЕ

Часть вторая
ВИСОКОСНЫЙ  ГОД

5.
Вошел последним, устроился «под дверью», на ближнем стуле, «своем» месте, когда приглашают на бюро. Отсюда, из угла, - вся панорама большого квадратного кабинета. Справа, вдоль высоких окон, по обеим сторонам стола для совещаний, партийные чиновники рангами повыше. Во главе стола, на том конце, Михаил Юрьевич, первый секретарь. Слева, спинами ко книжным шкафам, сотрудники райкома рангами пониже, кто не в отпусках и не на больничных. Между ними свободное пространство с темно-красной ковровой «дорогой» по паркету. В конце её, лицом ко всем, в уюте кожаного кресла с круглыми воланами подлокотников полулежит гость из обкома, тот самый Бобров. Вошёл Круглов, отчего-то припоздавший, извинился, оглядел свободный стул в метре от Боброва, у тумбочки с телефонным пультом, направился туда, стараясь ступать мягко. И с таким видом появился, будто задержал его телефон и будто разговор был о чем-то таком веселом, что впечатление о нем по коридору и приемной пронес и сейчас старается привести себя в вид серьезный и деловой.   

-Ну что же, товарищи, начнем. Давайте мы коротко и по существу. Пятница. У всех вечерние дела.

Так начал речь свою, вступительное слово Михаил Юрьевич, не вставая, обводя взглядом собравшихся. Сказал, что проводимая по решению бюро акция гласности с привлечением газеты как органа партийной печати вызвала живейший интерес в обкоме партии, и первый секретарь, товарищ Безруков, поручил «в недавнем прошлом коллеге нашему уважаемому Семену Ивановичу Боброву» (почтительный кивок вправо, в его сторону) побывать у нас лично и ознакомиться с ходом акции. Сообщил, что «Семен Иванович глубоко изучил» (опять кивок) газетные публикации, ознакомился с поступившей в райком почтой и «пожелал услышать мнения сотрудников аппарата, особенно попавших под огонь критики». Предложил любому из присутствующих высказаться по этому поводу, выждал несколько мгновений, но поскольку смелых не нашлось, «позволил себе начать с себя».

-Мастер смены силикатного завода товарищ Абросимов, - продолжал Бортников, - высказал в мой адрес со страниц газеты совершенно, я считаю, справедливую критику за то, что чистка партийного аппарата в стране идет уже год, а мы только сподобились. Справедливо, но лишь в принципе. Я появился здесь, как вы знаете, в конце весны, тут сельская страда, похороны героя Афганистана с присутствием министра обороны, Новый год, потом - подготовка нужных документов, согласования - дело очень тонкое, вот и утянулось. У товарища Абросимова, как всем известно, были и другие в мой адрес моменты, но совершенно и вполне справедливы. Раньше было надо - эту работу.

Справа от Бортникова, ближний к нему стул в ряду сидящих спинами к пространству кабинета оказался незанятым, и Костя из своего угла видел и… «не узнавал» секретаря - впервые за годы их знакомства. Обычно спокойный, деловой, уверенный, по-мужски красивый в своей «киноактерской» наружности, раскованной в движениях, свободный в жестах, с  интонационно богатой речью, умеющий на людях «слово молвить», он выглядел в эту минуту словно… нашкодивший мальчик перед наказанием. И это очень явное впечатление еще более подчеркивала напряженная поза его за столом, эти полные деланно-вынужденного почтения кивки в сторону Боброва, на которые «товарищ из обкома», однако, не реагировал никак. Более того!

За эти несколько минут с начала собрания, он, Костя, благо тот, пусть на отдалении, но прямо напротив, через свободное пространство был перед ним, невольно поглядывал на этого Боброва, мастера, как помнилось ему из прошлой осени, замахивать мамин ром на халяву, и обратил внимание на любопытные детали. Гость из обкома, бывшая мелкая подчиненная сошка Михаила Юрьевича, не сидел, а будто полулежал в кресле, вальяжно раскинув локти на воланы-подлокотники, вытянув ноги в больших зимних ботинках с толстыми ребристыми подошвами-протекторами и то и дело перекладывал правую ногу на левую, потом обратно и постукивал безымянным-средним-указательным пальцами правой руки по ляжке себе.

И троекратное это постукивание, выразительное и будто ничего хорошего не предвещавшее, и поза, а ещё… да… эта левая бровка многозначительно этак то и дело чуть заметно всплывающая ко лбу острым шалашиком на кончике её, этот взгляд его, будто многозначительно-вдумчивый, - всё это действо (как представилось вдруг Косте) из дешёвого театра чиновников, сливалось в… намек, намек явный, что по итогам его инспекции Бобров перед собранием не только имел с Бортниковым «серьёзную беседу», а и успел уже проконсультироваться с первым обкома Безруковым, и по отношению к Михаилу Юрьевичу уже… чуть ли… не сделаны «оргвыводы». Такие, что он теперь для партии - полное никто, это собрание для него «прощальное», и можно, не  стесняясь, вот так возлежать в кресле теперь уже бывшего хозяина в бывшем для него кабинете.

И так это всё для него, Кости,  на удивление явно и недвусмысленно (как ему опять же показалось) выпирало, и никакого другого впечатления не рождало, что он окинул из своего угла быстрым взглядом лица сидящих за столом и у книжных шкафов, но ни у кого не заметил и тени такого же, как у него, впечатления, а видел лишь «пустые» взгляды, опущенные в стол или в пол, одинаково скованные непредсказуемостью скорых и грозных последствий.

-Кто продолжит? Может, по ранжиру? Юрий Михайлович? - предложил вопросом Бортников Износову, сидевшему в средине длинного стола, спиной к окну и мартовским сумеркам.

-А в чем, собственно, дело? - спросил Износов, поднимаясь и изображая полное достоинства недоумение.

-Как - в чем? Все же в курсе. Город уже две недели гудит.

-Город всегда о чем-то гудит, а квартира мне не принадлежит. Ордера нет. О чем гудеть?

-Случай уникальный. Я что-то… на моей памяти… не припомню, - будто стараясь «припомнить», говорил Бортников и с нотками в голосе такими, будто (как опять показалось ему, Косте) поправить реноме своё перед Бобровым.

-Всё в рамках СНИПов. Силовые несущие конструкции не тронуты. Есть акты экспертизы.

-Ну, вы знаете, акты можно всякие нарисовать, а нам-то всем после этого как работать? К нам-то у людей, к каждому из нас - своя экспертиза. Мне очень неприятно об этом говорить, но, учитывая общественный ре-зо-на-анс! (выделил он тоном и «весом» это слово), вы, Юрий Михайлович, просто вынуждаете на меру крайнюю. Давайте так договоримся: выбирайте - или квартира, или партбилет.

Никто в эту минуту на него не глядел, только он, Костя, вперил в него взгляд пристальный, стараясь уловить малейшие движения мимики. Не только ему, но многим уже в городе известно было, что они, первый и второй секретари, в райкоме давно уже не два сапога пара, а два медведя в одной берлоге, но никогда еще он не слышал таких или подобных предложений и сам, будучи в должности первого в комсомоле в Семенове, таких «запредельных» фраз не изрекал и теперь не хотел упустить проявлений реакции на такой «приговор» Износову. Приговор, между прочим, спровоцированный им, Износовым, самим. К тому же слыхал он, за эти полгода и не раз от знакомых еще с той его поры, что Износов метил на место первого, а Бортников пришел и к его двору не пришелся. Впрочем, понимает ли он, Износов, что время его и подобных ему ушло, и в горниле истории имя им - «шлак»; а пришло время таких, как - да! - они с Михаилом Юрьевичем? Понимает ли он это? Едва ли…

А что по ситуации, так весь город и весь райком знал и всяк на свой лад «мешал кашу», заваренную этим Износовым не вчера, а далеко загодя. На сегодня в городе в очереди на жильё числились  четыреста с лишним семей. И ежегодно несколько человек выбывали из нее уже потому, что... умирали в гнилых коммуналках, не дождавшись счастья «пожить по-человечески». Ещё до закладки пятиэтажки, которая по «милости» этого Износова сейчас столь знаменита, он прописал в свою нынешнюю «двушку», по слухам, циркулирующим в городе, всю свою наличную родню до бабушек-дедушек, троюродных братьев и другой «воды на киселе» и, претендуя на жильё в этом доме, подсуетился, чтобы… спарить две двухкомнатные квартиры в соседних подъездах на третьем этаже, что при больших прихожих и кухнях и минимальной перепланировке позволяло сделать одну… шестикомнатную с двумя раздельными санузлами!

Это был нонсенс. Непонятно было, как ему, Износову, во-первых, удалось? Как ему в городском совете позволили столько родни прописать - «двушка»-то каменная, не резиновая. А, во-вторых, что еще более поразительно, как удалось согласовать со строителями перепланировку да еще и межподъездную?! Это вообще из серии чудес. Однако, не менее удивительной и примечательной вышла во впечатлениях Кости эта, вот именно эта минута совсем в другом.

Нынешняя газетная акция - высший пилотаж и последний писк его журналистской судьбы, уже второй месяц восхищает его душу; и все это время, о чем раза два уже прозрачно намекала секретарша Любочка, весь райком по кабинетам-ульям не обсуждает, а (под мужской мат, бабьи визги и слезы) перетирает, перегребает, перелопачивает, мусолит содержание газетных публикаций и писем о самих себе, поступающих в райком и подшиваемых для возможных в будущем «оргвыводов». И видя сейчас такое угрожающее таким же исходом для иных из них начало, каким «пожалели» Износова, второго в райкоме человека (а уж с ними-то чикаться не будут), все, буквально все - медленно обвел пристальным взглядом народ Костя - что называется, «приложили уши», скукожились, будто Акакии Акакиевичи, в страхе завтра остаться без служебной партийной «шинели» и обогретых кабинетиков. И всё это - в «пришибленных» позах, в лицах, выражениях глаз!

Ещё бы - подумалось! Уже четырнадцать, целых четырнадцать(!) газетных номеров с «подноготной правдой» о них пережили многие из собравшихся, а кто ещё не пережил, в страхе ждёт того, о чем никогда «на люди» выносить бы не надо, но у кого сосед или бывший коллега, которым не только вдруг позволили, а которых - призвали! - в «доброжелатели», из подлости или зависти вынесет и на весь свет опозорит. И поможет им в этом он, Костя, то есть Константин Алексеевич Некрасов, главный редактор. Этакое общее в эту минуту  впечатление невольно рождалось, немножко… даже... злорадное и мстительное.

Но всё это мгновением единым промелькнуло в сознании Кости, а Износов между тем на предложенный ему «выбор» парировал, взгляд этакий тупо-презрительный устремив в пространство:

-Так можно и весь райком разогнать.

-Вы имеете в виду Клавдию Николаевну? - с готовностью произнес Бортников. - Согласен. У нас с ней были кое-какие разногласия по поводу форм, не содержания, а, подчеркиваю, фо-орм идеологической деятельности, но это вполне нормально и естественно. Это моменты рабочие. А что до ее увольнения, так вон заявление ее, - сделал он жест головой вправо, в сторону широкого стола своего со стопкой папок на ближнем углу. - Всё по собственному.

-Уж мы-то знаем, как это делается - «по собственному», - опять парировал с намеком и кивком из серии «прозрачных» Износов, садясь на место, и всё в эти мгновения в движениях его и в тоне, в тоне особенно, совершенно, совершенно недвусмысленно говорило, «ка-ак!» это делается.

-Конечно, это можно расценивать по-разному, - отвечая (показалось Косте) именно на это износовское «ка-ак», произнес Бортников. - Но истинно говорю вам, всем присутствующим, что Клавдия Николаевна сама и без малейшего давления с моей стороны, сама написала его и принесла. Сразу после той публикации. И мне стоило немалых усилий попытаться уговорить ее не делать столь непонятного шага. Мне и сейчас непонятно, почему после такого букета дифирамбов, не критики, коей полны публикации в газете да немалого числа откровенных сплетен в письмах нам в райком, а только исключительно в адрес её стольких откровенно хвалебных отзывов, - вдруг такие заявления. Пусть не по партийно-политической, не по идеологической сфере, курируемой ею, а о спортивных успехах в юности. А там наверно и грамоты почетные, и вымпелы, и кубки - как там у спортсменов. А важно то, что люди наши добрые и славные дела помнят. И если человек чем-то хорошим отличился, оставил по себе память добрую, это будут помнить и всегда за ним отметят.

Когда Износов одним этим «как» напомнил всем чиновным известное, как делается это «по собственному» и устраивался на своем стуле, раскидывал руки по краю столешницы в жесте этакой суровой властности, Костя всё наблюдавший за ним, вспомнил (по каким-то уж там ассоциациям) случай из журналистской юности, как брал интервью у этого Износова, работавшего тогда начальником цеха на мачтопропиточном заводе. И теперь, по прошествии стольких лет заметил в нем это, новое для него, «приобретение». Сев на свое место и устремив взгляд в полировку стола перед собой, Износов чуть заметно и несколько влево приопустил челюсть, не размыкая при этом губ, глаза чуть округлились и лицо приобрело… не оскорбленное, нет, а… этакое отторгающе-вопрошающее выражение, будто он спрашивал:»Что вы ещё от меня хотите?»

Он, Костя, может, ещё бы задержал на нем взгляд - из любопытства (что годы и власть с человеком делают!), да когда Бортников сказал о Савиной совсем не то, что сказала Любочка, что Михаил Юрьевич Савину не выгнал, а сама она, Клавдия Николаевна, ушла «по собственному», подумал, что этот поступок Савиной, пусть очень запоздалый при всём том, что город за ней числит чуть ли не с далекой юности её - эти её «успехи в спорте», пусть очень, опять же сказать, запоздало, но красит ее вполне положительно и достойно уважения. Но когда Михаил Юрьевич стал рассказывать, как он удерживал ее в должности, как печалится, что это ему не удалось, Костя… Он буквально вперился взглядом в него, сожалея, что кумир его, не зная, не узнав почти за год пребывания в своей должности, кто с ним рядом, в кабинете через стенку, и какие за Савиной «успехи в спорте», и потому не понимая, конечно, как он позорится сейчас перед всем аппаратом, и как сегодня же вечером об этом позоре его коллеги растрезвонят по всему городу - по всей земле Белоцерковской, да найдётся какой «стукачок» и в обком накапает… Жаль.

На Боброва глянул. Тот и бровкой не повел, ломаной своей, которая шалашиком. Похоже, не знает ничего - удивительно. А вот Круглов справа от него… Круглов… тот... Михаилом Юрьевичем, глядя в профиль на него, будто даже... любуется. Полные щёки его расплылись в улыбке простительного этакого снисхождения, что человек не знает ничего про эти «спортивные успехи» Савиной и позорится сейчас перед всеми. А он, Круглов, знает. Зна-ает! Так хоть бы откровенно-то вот так не веселился бы! Надо Михаилу Юрьевичу сказать! Обязательно! Чтобы имел в виду на потом.

-Может, кто желает? - между тем, спрашивал Бортников. - Нет? Тогда придется централизованно. Василий Иванович, - выцепил он взглядом в конце стола заведующего сельхозотделом Сметанина. - Что там за история у вас с поросенком!

-Еще бы чего вспомнили! - глухо-недовольно произнес Сметанин, поднимаясь медленно…

-Сидите, сидите, давайте будем с места, - мягким жестом «усадил» его Бортников.

-Он уж вырасти успел, его уже съели. Когда это было!

Позапрошлой осенью этот Сметанин, бывший колхозный зоотехник, «принял в дар» от сменившего его в этой должности выпускника сельхозакадемии поросеночка из свежего приплода, которого увез в подарок матери на день рождения. И нашелся «доброжелатель», выразил «мнение» под рубрикой акции, не анонимщик, скотник на свинарнике...

-У народа это - без срока давности. Сколько может стоить двухнедельный поросенок?

-Рублей... тридцать.

-И из-за такой вот малости вы себя да и нас подставили? - брезгливо поморщился Бортников.

-На падеж больше списывают. Кто их там считает, - восемь поросят свиноматка выдала или шесть да сколько до утра не дожили.

-Не важно. Честь мундира партийного работника наверно дороже тридцати серебренников. Нелли Борисовна, - обернулся Бортников вправо, к ряду сидящих вдоль книжных шкафов. - С места, пожалуйста.

-Да забрала уж я, забрала я дочь из садика! К маме вожу. Старуха по квартире чуть шарачится, каши себе сварить не может,  и - на-ка, водись! - произнесла та в сдержанной почти слезливой ярости, ни на кого не глядя, нервно тиская платок в руках на коленях.

Нелли Борисовна, заведующая кабинетом политпросвещения, женщина крупная, с неестественно широким ртом, чуть уродующим миловидное лицо ее,  в оценке коллегами (Он, Костя, уж знал) не столько деловых, сколько качеств характера ее носила пусть не всеми и в шутку лишь, но одобряемое звание... «бульдозер». Прошлой осенью она вопреки нормативам в группах устроила  дочку в садик пригородного колхоза; и одна молодая городская мама близнецов, второй уж год сидевшая с ними дома без зарплаты и теряя в стаже, выставила Нелли Борисовну на весь район «такой пронырой».

-Вы все требуете мыслить по-новому, - тиская платок и будто горестно разглядывая глазами красными, готовыми к слезам, во что он превратился, мятый-перемятый. - Так вы нам скажите, как это, по-новому, так мы так и будем.

-Это требую не я и даже не пленум цека, не генсек Горбачёв. Это - веление времени, - поправил ее Бортников.

-Я вот на вас, товарищ Некрасов, в суд подам! За позор! Это ведь вы всё такое про нас собираете! Вы всех собак на нас вещаете! Там найдут статью! - неожиданно бросила она в сдержанной ярости в его, Кости, сторону и будто успокаиваясь от такой вдруг пришедшей ей мысли. Костя встал.

-Обозревая, так сказать новейшую историю в её ретроспективе, я вполне понимаю вас, Нелли Борисовна, - начал он спокойно, как хозяин ситуации (они с Михаилом Юрьевичем здесь хозяева!). - И если хотите, если у кого-то ещё  (окинул взглядом всех) есть желание насчет суда, я бы предложил прежде подумать, кого привлечь. Вообще говоря, в случаях с газетой связка с судами - пустые хлопоты в казенном доме, - поморщился он. - Уголовная и гражданская ответственность у нас персональные. Если иск на газету, то она орган двух ветвей власти, и ваш иск суд как третья ветвь просто не примет. Тем более, что акция - по решению бюро. Если иск против лично меня, так он канет в архив ещё на досудебной стадии, поскольку под рубрику акции лично я, как журналист и с прочими моими статусами не выдал ни единого слова. Я лишь выполняю решение вашего же бюро, не более.

Он говорил это, стараясь обойтись даже без ноток назидательности, но чуть подпустил будто сожаления от необходимости разъяснять столь простые вещи в такой аудитории, будучи уверенным, что Михаил Юрьевич уловит и оценит это обязательно. Много в Семенове у них, при  Михаиле Юрьевиче, в пору его, Кости, первым в комсомоле и замом в комитете народного контроля было ситуаций не в пример этой острых, да ведь выходили же, потому что - вместе. И тоном уже этим своим, в подсознательном некоем инстинкте как бы утешить хотел Михаила Юрьевича. Ведь он, Костя, подставил его, когда к акции газету привлечь предложил. И сейчас поддержать хотел, подбодрить, напомнить, что они двое тут, семеновские, вместе и будут держаться.

-Самый уязвимый здесь, конечно, автор. На автора - да. Авторы под боем. Но просто поверьте мне на слово, ведущему рублику,  ни одно письмо - ни одно! - в полном виде на страницы не выходит. И мой внутренний редактор, - постучал он себе средним пальцем правой пятерни по галстуку, - во-первых, выкидывает всякие сплетни, намеки на слухи, оскорбительную болтовню. Извините, но на некоторых из вас каких только помоев не льют! А, во-вторых, то, что остается, что вы видели и что ещё увидите по публикациям в марте, фактура, с каждым - прошу заметить! - с каждым автором лично или по телефону согласовывается с предупреждением, - для убедительности потрёс он указательным пальцем перед галстуком, - о готовности автора отвечать за написанное им перед судом, если вдруг до этого дойдет. Но я откровенно представить не могу такой, извините, политический абсурд, чтобы сотрудник райкома партии или тем более член бюро придумал судиться с иным беспартийным слесарем, чтобы того покарали за правду!

Вдохновленный не столько молчанием всех, сколько уже собственной речью, столь складной и мотивированной, он, и не Костя уже, а - да! - Константин Алексеевич, главный редактор (ну и к тому же советский писатель) старался не только и не столько мысли свои донести, а - чувства, в которые речь облекал, интонации. Втиснуть старался их в пограничье между чувствами и разумом здесь собравшихся, в коктейль, которому в русском языке и названия-то нет, но который у русского, попавшего во власть, заводится в башке как служебная плесень. Он это ещё в Семенове открыл в пору, когда был первым в комсомоле, а Михаил Юрьевич его на партийные бюро приглашал. Учиться не только вопросы рассматривать, а тонкостям общения с людьми, мастерству разговорного жанра. Языку, который, не нуждаясь в цифрах и фактах, деловой логике, может убеждать даже в ситуациях, когда надо низкое выставить высоким, черное - белым или призамазать серо-буро-малиновым. Когда носитель информации не слово, а - интонация. Когда важно не то, что ты сказал, а - как. И тогда еще открытие сделал, что этот манипуляционный язык бывает нужен не только для управления чувствами, а через них и мыслями отдельных личностей, а даже их сообществ, чтобы в ситуациях стрессовых, как сейчас, не дать заметить, уловить, заподозрить даже тень твоей мимолетной боязни, слабости, робости перед ними, - сворой накинутся, растопчут, разорвут. Старался больше тоном уж если нее утешить, то дать понять Михаилу Юрьевичу, что они вместе и - переживут всяких там и всякие подобные глупости, будучи уверенным, что он его поймёт.

-Надо прикрыть поскорее эту лавочку! А то народу, ему дай только повод! - бросила презрительно-негодующе под ноги ему маленькая пышноволосая блондинка средних лет, сидевшая через два человека ближе от Нелли Борисовны, «бессмертная» в должности своей заведующая сектором партучёта, пока не тронутая «народом» в газете. Ответил, стараясь в тонах «конструктивных»:

-Закрыть акцию, конечно, можно, но на это надо решение бюро о досрочном ее прекращении. Поскольку это, строго говоря, его прерогатива. А можно без решения. Если Михаил Юрьевич даст мне на это команду просто устную. Я её выполню. Но тогда смотрите, что получается.

Вторничный номер у него готов, и поскольку он праздничный, восьмимартовский, писем по акции он ставить не стал. До конца марта осталось девять номеров, на которые публикаций под акцию придется едва ли больше десятка, и такой шаг не принесет практически ничего, кроме репутационных потерь. Не только и не столько даже для райкома, который, по мнению его, Константина Алексеевича, выставит себя этим шагом на смех всей области, сколько - да! - репутации всей коммунистической партии, ее политике на перестройку и гласность. Что партия мнений народа испугалась.

-Не в смысле самокритики, - продолжал он, держась в позе и с видом полного достоинства своего статуса (не надо нам «и.о.»), - а, если позволить взгляд со стороны, быть может - может! - стоит согласиться, что газету привлекли зря. Может, для меня как главного редактора, говорить такие вещи как бы неуместно. Но ведь мы и в данном случае, и в деятельности вообще исходим из главного нашего постулата, что народ и партия едины. Что партия - цвет народа и работает на народ. И народ ждет от партии лучшей работы и моральной кристальности. С одной стороны такая гласность даже мне порой кажется, признаюсь, невозможной, нагнетает общественную атмосферу. Но это наверно скорее с непривычки. Мы не привыкли жить открыто. И такая наша доверительность, уверен, еще более сблизит нас с народом, укрепит веру в единство целей на пути к светлому завтра. Уверен - двойные стандарты будут постепенно уходить в прошлое. Не в этом ли цель перестройки мышления для ускорения социализма?

Красиво сказал и наверно то - хотелось бы, чтобы то, - что и Михаил бы Юрьевич сказал. А ещё как бы в ответ и не этой пышноволосой блондинке-дурочке, заведующей сектором, а… Боброву этому, заморскому гостью, любителю «рома», в ответ на мысли его в его головке клинышком. Дабы напомнить ему, если забыл и нос воротит, взгляда прямого избегает, о генеральной линии партии на современном этапе развития. Михаила Юрьевича оградить от глупых «оргвыводов» сверху.

-Прошу прощения за, быть может, перебор со временем, но ведь я не говорю ничего нового, - продолжал Костя. - Акция гласности идет второй месяц. И не выходит за рамки продолжающейся в стране чистки партийных аппаратов на местах для привлечения свежих умов. И цель вот этого нашего собрания - обменяться мнениями о соответствии каждого из нас, в том числе и меня, ведущего политическую тематику в органе партийной печати, деловым и что важно не менее, высоким моральным требованиям и качествам в новых политических реалиях. Я так понимаю, Михаил Юрьевич?

-Совершенно верно и сто раз верно. У вас всё?
-Да.

-Спасибо, Константин Алексеевич, - сказал Бортников, кивнув ему через пространство кабинета. - Так что очистимся, товарищи. Очистимся! - призвал он, окинув взглядом коллег. - Я думаю, будем завершать? - спросил, обернувшись вправо, к Боброву.

-Да… А что там за эта… за коррупция? - спросил, вспоминая, тот.

-Что там за коррупция, Иван Сергеевич? Что за экономическая диверсия? С места, пожалуйста. В двух словах.

-А это наш хитрый советский дурдом, - в невинной улыбке опять округлив розоватые щеки пышущего здоровьем и энергией, довольного жизнью человека произнес Круглов, откидываясь на спинку стула и скрестив на груди руки.

-Вы как-то уж полегче бы, Иван Сергеевич. В Советском Союзе коррупции нет.

-У нас секса нет, а коррупция есть. Это я вам авторитетно заявляю как московский коррупционер, - совсем развеселился он, засмеялся, потрясая полными плечами, под скрещенными на груди руками заколыхался объемистый живот. - А если в двух словах, дело было так.

Ряд лет назад, когда новый мясокомбинат еще только набирал мощь, он, Круглов, недавно заступив в должность главного инженера, остался за директора на время его болезни. И именно на ту пору пришлась вдруг возможность заключить очень выгодный и долговременный контракт на поставку мяса для системы Московской железной дороги для вагонов-ресторанов. Инициаторами, то есть «соискателями мяса» были москвичи, на Белоцерковский комбинат вышли через Госплан, всё официально. А когда Круглов по их приглашению приехал в столицу контракт этот подписывать, «интересантом»... выставили его и предложили оценить будто бы его, Круглова, «интерес» в сумму, «достойную» не только чиновников столичной железной дороги, но и Госплана и Минфина. Бобров заявил, что в такие игры с законом не играет, контракт подписывать не стал и… вверг родной мясокомбинат «в пучину безденежья и кадровой лихорадки».  И то ли по глупости, то ли в отместку бывший когда-то в его же бригаде слесарь по фамилии Кушнарёв, оставшийся без работы, скорее случайно, не подумавши, в курилке ли где или на улице «окрестил» его, Ивана Сергеевича, московским коррупционером. Слова эти тут же прилипли к нему прозвищем, которое он, Костя, слышал о нем за минувшие полгода раза уже три. И зачем сейчас, по прошествии стольких лет, Кушнарёву этому, ныне механику, придумалось тот случай вытаскивать на свет, Иван Сергеевич теряется в догадках.

-Ну что же, судьба, знать, у нас такая. На людях работаем, открыты всем ветрам, - с видом понимающим и чуть даже скучающим произнес на это Бортников. - Завершаем, наверно. У вас что-то будет, Семен Иванович?

-Будет. И очень даже, - со вздохом глубоким и медленно-решительно подобрал Бобров вытянутые ноги, на подлокотники опершись неспешно поднялся, знакомо ещё с лета для него, Кости, вскинув подбородок, левой бровкой стрельнув. - Любопытный у вас экспериментик, любопытный, - оценил, изобразив в лице удивление с нотками сарказма. - Если в общем и целом, налицо, мне кажется, не продолжение, а… искривление, вот именно, искривление генеральной линии партии и, я бы даже сказал, саботаж, когда кадровых партийных работников со стажем через газету на позор выставляют и называют это гласностью. А получается прямое шельмование честного имени партийного работника и государственной, конституционной власти в стране. Таких чудес в истории нашей ленинской партии не бывало наверно  отродясь, чтобы так вот…

Он продолжал, явно стараясь играть голосом модуляции властные, давая понять, что имеет право говорить сейчас что и сколько захочет, и ему обязаны внимать и трепетать, а он, Костя, то есть, Константин Алексеевич, наблюдая в эту минуту за Бобровым, из какого-то подсознательного чувства противления, вспоминал - картинки осени всплыли, - как они пили с ним мамин «ром», когда тот из Орлова привез друга-самогонщика, чтобы выведать у мамы рецепт и «секреты технологии». Тот сам не пил, ссылаясь - «за рулем», а этот лихо рюмочки замахивал, как раньше, на застолье в день рождения отца. А наутро, видно, очень лихо ему было, так ещё и опохмелиться пришел, едва выпроводили…

-Я через неделю уезжаю первым в Еловский район, - продолжал Бобров, млея (что стыд за него вызывало) от убогого довольства, что может объявить это тем, у кого ещё недавно был на побегушках, а теперь он уж вон где! - С Михаилом Юрьевичем мы ещё будем встречаться на разных форумах. В понедельник представлю товарищу Безрукову справку-объективку обо всем, что тут у вас - пусть он решает. Моё дело доложить.

В силу журналистской ли привычки, писательского ли уже опыта, но он, Костя, то есть Константин Алексеевич, слушал людей очень внимательно, и эти слова Боброва - «искривление линии», «экспериментик», «шельмование», «саботаж» - хоть и запали в память особенно, но не выразились в ней образами для них бы прямыми, общепривычными. Он ещё из тех, семеновских, времен кабинетно-коридорного мира вынес впечатление, похожее на знание, что «под коврами» в этом мире часто и по чьему-то желанию многие предметы или факты могут быть представлены не сами по себе, не в своей объективной реальности, а в оценке, в подаче, кому-то очень нужной. И уже подача эта, да её «окраска» приобретают статус, а оттого и силу... факта. А фактом, пусть как бы «новорожденным» и «вторым», уже можно манипулировать как первым, реальным и со всеми  нужными последствиями. И подумалось, что, как он обещает, впишет этот Бобров в понедельник в ту справку-объективку для Безрукова эти четыре произнесенные им только что с его похмельно-политической дури четыре слова, и многим, а Михаилу Юрьевичу первому, может, очень может не поздоровиться.

Когда Бобров закончил и, взглянув на часы, вдруг будто спохватился и попрощался «на бегу» уже на электричку, Михаил Юрьевич пожелав ему доброго пути, а себе «наверно, до скорой встречи», стал закрывать собрание. Сказал:

-Я думаю, позориться перед людьми мы не будем, акцию, как уж бюро решило, доведем. И очистимся давайте, товарищи, очистимся. Все свободны. Константин Алексеевич, - глянул по диагонали кабинета, - задержись, пожалуйста, на пару слов.

(Продолжение следует)