Объединённые дождём

Объединённые дождём.

В углу мастерской, на кронштейне, покрытом слоем гаражной копоти, надрывался старенький телевизор. Михалыч, мой сменщик, уже полчаса не мог найти пульт и просто крутил звук вручную, пытаясь перекричать шум компрессора.

— …аномальный фронт, — вещала ведущая прогноза погоды, нервно поправляя прическу. — Синоптики Гидрометцентра разводят руками. Мы наблюдаем столкновение двух мощных циклонов прямо над нашей областью. Атмосферное давление рухнуло на двадцать единиц за час. Это рекорд за всю историю наблюдений в регионе.

Камера переключилась на бородатого эксперта в очках, который тыкал указкой в карту, раскрашенную в багровые тона.

— Видите ли, — бубнил он, — теплые воздушные массы с юга оказались заперты холодным фронтом с севера. Образовалась так называемая «барическая седловина». В сочетании с высокой ионизацией воздуха это может вызвать не только шквальные ливни, но и редкие электромагнитные возмущения. Проще говоря, гроза будет такой силы, что у чувствительных граждан могут сбоить кардиостимуляторы, а на подстанциях вылетать предохранители. Мы рекомендуем жителям Заречья не покидать дома…

— Слышь, Димон! — крикнул Михалыч, вытирая руки грязной тряпкой. — Вырубай шарманку. Сейчас ливанёт, надо ворота крепить, а то опять петли вырвет, как в прошлом мае. Начальство удавится, но на ремонт не даст.

Я кивнул, щелкнул тумблером, обрывая эксперта на полуслове про «искажения полей», и глянул в окно. Там творилось что-то неладное. Птицы, обычно орущие по вечерам на проводах, исчезли. Даже дворовые собаки, вечно крутящиеся у мусорных баков ближайшего супермаркета, попрятались. Воздух стал густым, липким.

Я едва успел навалиться плечом на створку ворот, лязгнув засовом. Металл обжег холодом. И в ту же секунду небеса лопнули.

Это не напоминало обычный летний ливень. Вода рухнула сплошным монолитом, словно где-то наверху открыли шлюзы гигантской плотины. Асфальт мгновенно исчез под бурлящей пеной. Звук был такой, будто на город падал товарный поезд с щебнем, низкий, вибрирующий гул, от которого дрожали зубы. Свет фонарей, только что зажегшихся вдоль проспекта, расплылся в мутные, дрожащие пятна, теряя очертания.

Я стоял под узким козырьком, чувствуя, как ледяные брызги секут лицо. Внезапно возникло странное ощущение, будто время сбилось с ритма. Секундная стрелка в голове замерла, а потом дернулась назад. Шум города, гудки машин, вой сирен, музыка из ларьков, всё это отрезало плотной водяной шторой. Остался только этот первобытный рев стихии.

Я побежал, перепрыгивая через мгновенно образовавшиеся лужи, и нырнул под спасительную крону старого дуба, что рос на пустыре за мастерскими. С этим деревом вообще история мутная. Краеведы говорят, дубу лет триста. Он стоял здесь, когда на месте наших гаражей и девятиэтажек было купеческое кладбище, потом, когда пустырь распахали под огороды в голодные сороковые, и даже когда в девяностые тут пытались впихнуть торговый центр. Техника у застройщика ломалась, бульдозеристы спивались за неделю, а у прораба случился инфаркт. В итоге плюнули, обнесли пустырь забором, да так и бросили. Местные бабки шептались, что место «худое», а дуб, вроде как страж. Корни у него, мол, переплетены с костями предков, потому и не берет его ни пила, ни время. Под его кроной всегда было сухо, даже в самый лютый ливень.

Прижавшись спиной к шершавой, теплой коре, я переводил дыхание, стряхивая капли с куртки. И тут боковым зрением уловил движение. Я был не один.

В полумраке, прижавшись к стволу с другой стороны, стояла девушка. Она казалась видением, сотканным из тумана и сумерек, пока я не моргнул, прогоняя наваждение. Вполне реальная, только одета странно. Длинное, до самой земли, платье темного оттенка, кажется, бархатное, поверх него наброшена шаль с длинной бахромой, а на голове, шляпа с широкими полями. Настоящая, черт возьми, шляпа, каких я не видел даже в театре, когда бывшая жена таскала меня на «Вишневый сад».

«С корпоратива, наверное, или из того клуба реконструкторов, что в ДК открылся», — мелькнула мысль.

Я пригладил мокрые волосы, чувствуя себя неловко в рабочей робе, пахнущей бензином.

Девушка повернула голову. У нее было бледное, тонкое лицо, огромные темные глаза, в которых отражалась серебристая стена дождя, и какая-то неестественно прямая осанка.

— Ну и погодка, — выдохнул я, просто чтобы нарушить неловкое молчание. — Синоптики опять наврали. Обещали утром переменную облачность, а тут всемирный потоп. Уже исправились вот-вот, а толку?

Она посмотрела на меня с легким замешательством, словно я заговорил на иностранном языке, но затем уголки её губ дрогнули в вежливой улыбке.

— Стихия разбушевалась не на шутку, верно.

Голос у неё оказался мягким, грудным, с какими-то певучими интонациями, которые сейчас не услышишь на улице.

— Небосвод разверзся внезапно. Я едва успела укрыться, а ведь экипаж был совсем рядом.

«Экипаж, — мысленно усмехнулся я. — Ролевики, точно. Вжилась в роль».

— Такси, в смысле? — уточнил я. — Сейчас ни одно такси не приедет, тарифы взлетят до небес. Да и связь, наверное, глючит.

Она чуть нахмурила тонкие брови, теребя бахрому шали бледными пальцами.

— Связь? О, вы, верно, о почтовом тракте? Размыло всё, не иначе. Папенька сказывал, мост у Старой Слободки совсем ветхий, как бы не снесло водой. Нам надобно было к вечерне успеть, да кучер заупрямился, побоялся лошадей по такой грязи гнать.

Я оперся плечом о ствол, разглядывая её с нарастающим интересом. Она была красива той редкой, хрупкой красотой, которая на фотографиях в Инстаграме кажется фотошопом. Ни грамма косметики, насколько я мог судить в полутьме, но кожа светилась изнутри. И этот запах… От неё пахло не дождем и сыростью, как от меня, а розами.

— Старая Слободка? — переспросил я. — Это где новые коттеджи строят, за рекой? Там вроде мост бетонный, надежный. Хотя с этим мэром ни в чем нельзя быть уверенным. Слышали, опять асфальт на Ленина перекладывают? Третий раз за год.

Девушка вздохнула, и этот звук потонул в шуме дождя.

— Губернатор наш, Андрей Петрович, человек деятельный, но, право, дороги в уезде оставляют желать лучшего.

Она зябко повела плечами.

— На прошлой неделе тарантас исправника увяз прямо на Соборной, конфуз вышел страшный. А нынче еще и ярмарка… Шум, гам, цыгане. Я стараюсь не выезжать без нужды. Батюшка сердится, говорит, мне полезно общество, а мне милее тишина усадебного парка.

Я слушал её, и странное чувство нереальности происходящего накрывало меня сильнее, чем ливень снаружи. Она говорила так убедительно, без тени иронии. И смотрела не на меня, а куда-то сквозь пелену дождя, словно видела там не парковку и мусорные баки, а что-то совсем иное.

— Ярмарка? — хмыкнул я. — А, вы про рынок выходного дня? Ну да, там шумно. Я Дмитрий, кстати.

Я протянул руку, но тут же отдернул, вспомнив про мазут под ногтями. Она заметила жест, но ни брезгливости, ни испуга в её глазах не отразилось. Лишь легкое любопытство.

— Ксения, — склонила она голову в едва заметном поклоне. — Дмитрий… Имя сильное, древнее. Вы, должно быть, мастеровой? Руки ваши говорят о труде.

— Вроде того, — спрятал я невольно ладони в карманы. — Автомеханик. Машины чиню.

— Механик…

Она смаковала слово, словно пробовала экзотический фрукт.

— Как инженеры, что строят железную дорогу? Батюшка говорит, за этим будущее, но мне, признаться, боязно. Столько шума, дыма, железа… Мир становится слишком быстрым, вы не находите?

Я замер. В её словах была такая искренняя тревога, что мне захотелось её успокоить и даже обнять.

— Быстрым — не то слово, Ксения. Иногда кажется, что мы не живем, а несемся по трассе без тормозов. Работа, ипотека, новости эти дурацкие и бесконечные… А счастья нет.

— Быстрым и шумным, — кивнула она, глядя на то, как струи воды образуют мутную завесу вокруг нашего убежища. — Намедни батюшка привез граммофон. Кричащая труба, скрипит, визжит… Гости в восторге, а у меня мигрень. Куда исчезла тишина? Люди разучились писать письма, Дмитрий. Настоящие, с чувством, с расстановкой. Теперь всё телеграммы, короткие записки, визитные карточки. Спешка. Куда мы все бежим?

Я хмыкнул, вспомнив свои чаты в мессенджере: «ок», «спс», «буду через 5».

— Если бы вы знали, как вы правы. Мы сейчас вообще разучились говорить. Дурацкие картинки шлём. Смайлики. Это такие… ну вы в курсе… рожицы нарисованные. Чтобы не писать «мне смешно», шлешь желтый колобок. Экономия времени. А время тратим на ерунду.

— Желтый колобок… — протянула она задумчиво.

— Вот стоим мы тут с вами под деревом, и вроде как пауза. Можно просто дышать.

Она повернулась ко мне всем корпусом. Её глаза в сумраке казались почти черными, бездонными омутами.

— Истинно так, Дмитрий. Пауза… Время замирает, когда небо плачет. Знаете, я ведь сбежала сегодня. Должен был быть визит… один господин, которого прочат мне в женихи. Статский советник, человек достойный, но скучный до зубовного скрежета. Всё говорит о податях да о видах на урожай. А мне хочется говорить о звездах, о книгах, о том, что чувствует душа, когда смотришь на закат.

Сердце у меня почему-то забилось чаще. Не знаю, что это было, магия дождя, её голос или эта странная игра, в которую мы оба играли, не сговариваясь. Я чувствовал к ней необъяснимую тягу, словно знал её всю жизнь, но забыл, а теперь вспоминал.

— И что, сбежали в дождь? — тихо спросил я. — Рискованно. Можно простудиться. Или встретить маньяка какого-нибудь. Ну, или просто странного парня в грязной куртке.

Ксения рассмеялась, и этот смех прозвучал как перезвон серебряных колокольчиков, чистый и ясный.

— Вы не кажетесь мне опасным, Дмитрий. Странным, возможно. Ваша одежда, ваша речь… Вы говорите коротко, отрывисто, словно торопитесь даже в беседе. Но глаза у вас добрые. И грустные. Отчего вы грустите?

— Жизнь такая, — пожал я плечами, чувствуя, как краснею.

Странно, но я отвык от таких прямых вопросов.

— Развелся недавно. Детей нет. Только кот и остался. Работаю много, а толку… Иногда кажется, что я не на своем месте. Будто должен был жить в другое время, заниматься чем-то иным.

— О! — всплеснула моя собеседница руками, и шаль соскользнула с одного плеча. — Как я вас понимаю! Мне тоже тесно… тесно в этих корсетах, в этих условностях. Нельзя громко смеяться, нельзя гулять одной, нельзя читать, что хочешь. Я иногда мечтаю стать птицей. Улететь далеко-далеко, за горизонт. Вы верите, что у человека есть крылья, только невидимые?

— Верю, — серьезно ответил я, глядя прямо в её лицо.

Теперь мы стояли совсем близко, разделенные лишь парой десятков сантиметров воздуха.

— Только мы позабыли, как ими пользоваться.

— Может быть, нам просто нужен правильный ветер? — прошептала она.

В этот момент ливень усилился, превратившись в сплошной гул. Мы оказались в коконе, отрезанные от всего мира. Я смотрел на Ксению и понимал, что не хочу, чтобы дождь заканчивался. Я хотел стоять здесь вечно, слушать её странную, старомодную речь, вдыхать запах роз и чувствовать, как моё одиночество растворяется в её присутствии.

— А тот статский советник… — начал я, сам не зная, зачем. — Вы выйдете за него?

Лицо Ксении вдруг помрачнело, словно тень от тучи легла на её черты.

— Батюшка непреклонен. Дела поместья расстроены, нужен капитал. Я… я не смею ослушаться. Но сегодня, здесь, под этим дубом, я свободна. И я рада, что встретила вас, Дмитрий. Вы выслушали меня, не перебивая нравоучениями. Это редкость.

— Я бы увез вас, — вдруг вырвалось у меня. — Посадил бы в свою «ласточку», и махнули бы мы… не знаю, на море. Азовское или Чёрное. Вы видели море?

Глаза её расширились.

— Море… Только на картинах. Говорят, оно бесконечное и дышит, как живое существо. Неужто это возможно — просто сесть и уехать? Без подорожной, без благословения?

— В нашем мире возможно всё, Ксения.

Она протянула руку, и её пальцы, прохладные и невесомые, коснулись моего запястья. Меня словно током ударило. Не больно, но пронзительно, до дрожи.

— Ваша жизнь… Она удивительная, должно быть. Но и пугающая.

Внезапно небо раскололось. Ослепительно-белая вспышка молнии ударила где-то совсем рядом, на миг превратив сумерки в полдень. Грохот грома последовал мгновенно, оглушающий, заставляющий землю содрогнуться.

Я инстинктивно зажмурился и пригнулся.

— Осторожно! — крикнул я, поворачиваясь.

Но когда я открыл глаза и обернулся, под дубом никого не было.

— Ксения? — позвал я, чувствуя, как холодный пот выступает на спине.

Пустота. Только мокрый ствол дуба, и шум дождя, который вдруг начал стихать, превращаясь из рева в монотонный шелест.

Я выбежал из-под дерева, оглядываясь по сторонам.

— Ксения! Эй!

Никого. Пустырь был пуст. До ближайшего здания метров сто по открытой местности. Она не могла добежать туда за те секунды, что я был ослеплен. Да и в таком платье…

Я обошел дуб кругом. Ни следов на размокшей земле, ничего. Только запах. Тонкий, едва уловимый аромат роз, который медленно растворялся в запахе ддождя и мокрого асфальта.

Ливень прекратился так же внезапно, как и начался. Тучи расходились, открывая полоску бледного закатного неба. Я стоял один посреди мокрого пустыря, чувствуя себя полным идиотом. Привиделось? Передышал паров растворителя? Или она просто разыграла меня, убежав, пока я жмурился?

Домой я шел медленно, не разбирая дороги. В груди было странное, щемящее чувство потери, словно я упустил что-то бесконечно важное, что-то, что могло изменить всю мою серую, расписанную по минутам жизнь.

***

Следующие три года превратились в серый кисель. Я работал, ел, спал. Пытался жить «как все». Даже завел роман с кассиршей из супермаркета, Маринкой. Хорошая девка, простая, веселая. Но однажды, когда мы сидели в кафе и она полчаса рассказывала мне, какой гель-лак выбрать, «кошачий глаз» или матовый, я вдруг поймал себя на том, что смотрю сквозь неё. Я искал в её глазах ту бездонную глубину, то понимание тишины, которое было у Ксении.

— Ты чего завис? — толкнула меня Маринка. — Я говорю, Ирка себе губы накачала, ужас просто!

— А ты знаешь, что здесь было сто лет назад? — невпопад спросил я.

— Где? В этой пиццерии? Дим, ты опять со своим краеведением? Достал уже, честное слово. Лучше бы в Турцию меня свозил.

Мы расстались через месяц.

В тот вечер я лениво листал ленту новостей в телефоне, лежа на диване. Местный паблик «Типичный Уезд» постил всякую ерунду: ДТП, объявления о пропавших собаках, рекламу суши. И вдруг палец замер над экраном.

Статья называлась «Трагедия в усадьбе „Липовка“: хроники угасшего рода». Текст был написан местным историком, сухо и фактурно:

«Род Вересовых, известных в губернии меценатов и промышленников, прервался трагически на рубеже веков. Александр Петрович Вересов, владелец суконных мануфактур, вкладывал огромные средства в развитие города. Построил гимназию, больницу для бедных и тот самый мост через реку, который был разрушен в 1919 году. Однако судьба жестоко обошлась с его семьей.

Особой болью для отца стала потеря младшей дочери. Ксения, слывшая первой красавицей уезда и отличавшаяся, по воспоминаниям современников, «умом пытливым и душой мечтательной, не склонной к светской суете.

Сердце пропустило удар, а потом бешено заколотилось.

На пожелтевшей, с трещинами и пятнами фотографии, предоставленной краеведческим музеем, смотрела она.

Похожее платье с высоким воротом. Широкополая шляпа с лентами. Те же огромные, немного печальные глаза, глядящие не в объектив, а куда-то сквозь время.

Подпись под фото гласила: «Ксения Андреевна Вересова, младшая дочь помещика А. П. Вересова. Фотография сделана в 1898 году, за месяц до её скоропостижной кончины от чахотки. По данным, девушка простудилась, попав под сильный ливень во время прогулки, и так и не смогла оправиться».

Телефон выпал из моих рук на ковер.

Я сидел, глядя в одну точку, а в ушах снова шумел тот серебристый ливень.

«Мы, быть может, просто нужен правильный ветер?»

Чахотка. Простудилась под ливнем. В 1898 году. Холод пробежал по позвоночнику, но это был не страх. Это было благоговение пополам с отчаянной, невозможной тоской.

Что это было? Игра больного воображения? Призрак, который искал собеседника спустя столетие? Или в тот грозовой вечер время, свихнувшись от электрического напряжения, свернулось в петлю, позволив двум одиночествам встретиться под одним и тем же вечным дубом?

Мы стояли там вместе. Я и она. Разделенные веком, но объединенные дождем. Я говорил ей о машинах, она, о каретах. Мы не понимали друг друга, но понимали главное. Тоску по чему-то большему, чем предписанная нам судьба.

Может быть, я был тем самым «странным видением» для неё, человеком из будущего, который подарил ей надежду на то, что мир огромен и в нём возможно всё?

Я поднял телефон, снова вглядываясь в зернистое лицо на экране. Мне показалось, или в уголках её губ таилась та самая легкая улыбка, которую я видел тогда?

— Прощай, Ксения, — тихо проговорил я в пустую комнату. — У тебя были крылья. Я знаю.

За окном начинал накрапывать дождь. Обычный, осенний, холодный. Но я подошел к окну и прижал ладонь к стеклу, чувствуя, как где-то глубоко внутри, сквозь слои времени и реальности, кто-то невидимый касается моей руки в ответ.