Жар тела и Набоков

Два года назад.

Болезнь настигает всегда внезапно, обрушиваясь всем грузом телесной немощи.
Ты больше не хозяин своего тела — ты лишь пассивный свидетель его упадка.
 Всё начинается с пульсации в висках, которая вскоре разрастается до размеров церковного колокола.
И вот уже незримый, усердный звонарь отбивает дробную, неумолимую мессу прямо у тебя в черепе.
Каждый удар — это твой собственный пульс, превращённый в пытку.
 Тело, предавшее тебя, сотрясает кашель — сухой, раздирающий, выворачивающий наизнанку.
Он трясёт немощные чресла, этот древний остов, на котором держится достоинство. И над всем этим — жар.
Беспощадный, внутренний пожар, в котором плавятся воля и ясные мысли.

И вот в этом лихорадочном полубреду, среди хаоса распадающихся ощущений, возникает призрак — точная, отчеканенная фраза:
 «Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя…»
Почему Набоков?
Почему именно эти строки, наполненные запретной, всепоглощающей страстью, приходят на ум, когда собственные чресла трясутся от немощи?

Ответ, возможно, кроется в самой природе обоих состояний.
И болезнь, и страсть до предела обнажают человеческую суть, низводя нас до базовых, животно-духовных сущностей. Они оба — формы тирании тела над духом. Жар страсти и жар лихорадки — родственные стихии, сжигающие привычные защитные покровы.
В этом распаде есть отвратительная, но и манящая чистота.
Когда мир сужается до размеров потолочной трещины, а сознание занято лишь подсчётом ударов по тому самому колоколу, на сцену выходит примитивное, но острое восприятие.
Обостряется слух, каждая складка простыни отпечатывается на коже как рельеф на глине.

И здесь Набоков — не случайный гость, а единственно возможный собеседник.
Его проза — это то самое лезвие, которым можно препарировать собственное состояние.
 Его холодная, почти хирургическая точность слова становится противоядием от хаоса болезни.
Если уж быть заложником плоти, то наблюдать за этим следует с безупречным, набоковским стилем.
Описать тряску «чресел» так, чтобы это звучало не как жалоба, а как точная метафора падения цивилизации в микро-масштабе.
Превратить собственный жар в предмет эстетического исследования.

Болезнь — это вынужденное путешествие на другие берега собственного «я».
И в этом путешествии, как ни парадоксально, помогают не только таблетки и чай с малиной, но и отточенные фразы великого стилиста.
Они напоминают: даже в состоянии полного распада существует возможность контроля — хотя бы над словом, над образом, над метафорой, в которую можно заключить свой колокол и своего звонаря. А значит, остаётся шанс не просто болеть, но и — видеть.
И в этом уже есть начало выздоровления.