***

К нам в абонентский отдел зашла женщина. Вроде бы, что тут такого? Женщины, реже мужчины, заходят постоянно. На то он и абонентский отдел.

Но эта... Вместе с ней в наш пыльный кабинет шагнула весна со всеми её горизонтами и тропинками, с птицами и цветущими яблонями.
 
 Алевтина Валерьевна сразу определила про себя посетительницу как "серую мышь".
 Я же видел чешуинку от берёзовой почки на шляпке, пыльцу на рукаве, а от поношенных ботинок упоительно пахло травой.

 Она кивала и премило таращила голубые глаза, слушая снисходительные указания Алевтины Валерьевны о регулярной передаче показаний, о необходимости поверки счётчиков, о графике погашения задолженности...
 И Алевтина, и я понимали, что до голубоглазой доходит едва ли половина инструкций, но не потому, что дура, как про неё сразу решила Алевтина, а потому что просто некуда впихнуть все эти цифры и расчёты - голубоглазая до кончиков обгрызенных ногтей наполнена своей тихой музыкой.

И да - поначалу ужаснувшая её сумма долга выветрится из кудрявой головки, как только она выйдет из ЖЭКа и снова нырнёт в свою весну.
Она будет идти по аллее так, чтобы ветки ив гладили её. И сама на ходу будет поглаживать листья, решетку забора, всех встречных собак и котов.

А я... Как же я хочу, чтоб и меня она хотя бы коснулась! Меня никто никогда не гладил. Да что там - меня и не замечает никто. Я невзрачный, скособоченный, скучный. Скучный, как весь этот кабинет, как Алевтина Валерьевна, как вся моя жизнь.

О, лучше б голубоглазая не появлялась! Под слоем пыли что-то запульсировало во мне, заболело.
Я хотел к голубоглазой, в её мир, хотел этого больше, чем солнца, больше, чем воздуха, больше, чем воды... Душа моя рвалась вслед за ней, но корни...корни, оплетшие давно ставший тесным горшок, никуда меня не отпустят...

А через месяц Алевтину Валерьевну проводили на пенсию. Новенькая работница выкинула из кабинета всю рухлядь – дурацких денежных жаб, прошлогодние календари и меня.

Я засыхал на газоне возле мусорного контейнера и радовался как никогда при жизни - я засыхал на сочной траве, по мне ползали насекомые и светило на меня настоящее солнце, а не тусклая лампочка.
И уже умирая, я вдруг почувствовал прикосновение нежных ладоней. Голубоглазая высвободила меня из обломков горшка, положила в пакет, принесла в библиотеку, посадила в читальном зале. Листья мои теперь блестят, корням свободно, но это не главное. Главное - мне по утрам с подоконника видно, как она идёт в библиотеку, улыбается, подставляя солнцу веснушчатый нос. Сейчас зайдёт и занесёт на себе весну, солнечных зайчиков, утренний ветер, пыльцу моих диких зеленокожих собратьев. Пока нет посетителей, будет пить кофе возле меня и я буду слушать, как она шепчет  только что придуманные стихи...