Девушка пела в церковном хоре

Лену мама с детства водила в Церковь, но, в отличие от многих детей верующих, Лена, и став взрослой, уже замужней женщиной,
не перестала ходить в храм. В посты говела, пекла куличи на Пасху, перед Рождеством переводила небольшую сумму на детский дом.   
Ещё лет с шестнадцати, по окончании музыкальной школы, Лену пригласили в церковный хор и с тех пор до своих тридцати двух она пела
на клиросе несильным, но чистеньким сопрано.

Литургию Лена знала хорошо (на вечерню муж не отпускал), а за последние три года и она, и другие певчие поневоле  выучили и чин отпевания. Нет, его не зубрили, просто если обычных мирян священники  отпевали без хора, то отпевания погибших на СВО служили всем клиром.
А отпевали всё чаще и чаще...
За прошедшие три года отпевания павших воинов, увы, стали рутиной и энтузиазм певчих постепенно пригас. Поэтому в последнее время пели отпевание чаще втроём: "аксакал" клироса Валентина Павловна - партию тенора, регент Ольга - альта, а Лена - сопрано. Она уже тоже, честно говоря, морально устала от еженедельных отпеваний, но стыдно было самой себе в этом признаться, да и коллеги по клиросу знали, что жила она рядом, а работала дистанционно, так что отговориться было нечем.

Вот и сегодня они втроём пели уже почти не глядя в ноты, "по накатанной". Лена с клироса в углу поглядывала на толпу, обступившую  покрытый флагом гроб. Много людей пришло проститься: коллеги, друзья, друзья друзей, родственники. И молодые люди, и средних лет, и одетые просто, и респектабельные. Видно, что из разных кругов. Но у всех искренняя печаль на лицах. Видать, общительный был парень при жизни, любили его люди.

Простоватого вида мать всхлипывает, вцепившись в крышку гроба, и священник, кадя, осторожно обходит её. Отец, типичный работяга, стоит, повесив голову на грудь. Воск со свечи капает ему на кулак, но он не чувствует.

Чуть в стороне застыла в ступоре вдова, по виду ровесница Лены. Вдова уже не плачет. Но под глазами - синюшные мешки, губы искусаны.
Лена невольно засматривается на вдову. Она из той породы, которой Лена сторонится, но в самой потаённой глубине души немного завидует таким - сильным, смелым, весёлым. Таким, кто, в случае беды не ноет, а "разруливает". Вдова и сейчас нет-нет да вынырнет из своего скорбного столбняка, чтоб усадить пошатнувшуюся свекровь, поправить свечу у свёкра, подать таблетку и воду. Сбоку к ней прижимается девочка, а позади виднеются вихры старшего мальчика. У Лены ещё нет своих детей, но она думает, что будь она на месте этой матери (не приведи Господь), не стала бы брать на похороны детей.

Лена вообще с детства привыкла жить так, как скажут родители, школа, окружение, общество. Как принято. Как положено. Как прилично.
Раз только в юности вспыхнула  было у неё блажь стать художником, но родители этот глупый порыв  придушили в зародыше - несерьёзная какая-то профессия, да и учиться пришлось бы в другом городе, а вдалеке от семьи мало ли что может с девушкой случиться.

...Тоскливым диминуэндо тает в кадильном дыме последняя фраза: "...Память его в род и род..." и хористки подходят с клироса ближе, чтоб, когда понесут усопшего, пойти вместе со священником за гробом, распевая Трисвятое. Обычно, пока отец Пётр говорит проповедь, певчие поглядывают на фото покойного, стоящее на крышке гроба, читают записку со званием и фамилией, пришпиленную  к его обивке. Шёпотом сокрушаются: "Такой молодой ещё..."
 
Вот и сейчас Лена глянула на портрет и в сердце кольнуло: весёлые глаза бравого парня в камуфляже показались знакомыми. Прочла: "мл. сержант Крылов А. С.".
"Да нет, должно быть, однофамилец" - сказала себе Лена, но тут она увидела его воочию.  Крылова Алёшку, своего одноклассника. Живого. Двенадцатилетнего. Он вышел из-за спины своей матери и взял за руку сестрёнку. "Боже, как сын похож на отца..."
 
Гроб понесли. За ним пошёл батюшка и две певчие, напевая тихо "Святый Боже...". А следом и вся толпа.
 
Только Лена осталась стоять в  тишине опустевшего  храма. Она смотрела на икону Христа перед собой, но видела своё детство.

Алёшка... Он был в их классе главным фантазёром, заводилой, балагуром. С этой его любимой присказкой: "Ничё, всё по нашему будет!" Головная боль всех учительниц, вечно расхристанный, безалаберный второгодник Алёшка.
Алёшка, который мог любой скучный урок превратить в "Камеди клаб". Алёшка, который доводя до инфаркта взрослых, мог залезть на высоченное дерево за котёнком. Алёшка, который мог прогулять уроки, потому, что по пути понёс сумку какой-то бабушке, да так и остался у неё в гостях пить чай, ремонтировать кран и слушать её воспоминания. Алёшка, который отчаянно дрался со старшаками, трясущими мелочь у маленьких.
 
... И который был в неё влюблён. Может быть, и ей он тоже нравился где-то в душе, а может, просто нравилось иметь прирученного волчонка, но родители запрещали с ним дружить - гопота, мол, и тюрьма по нему плачет.
Она и не дружила-то особо, просто разрешала ему смотреть на себя преданными глазами, угощать булочками из столовки, носить портфель (но не до дома, а то родители узнают), защищать от всех и от всего...
А потом в девятом классе он подрался с физруком и его выгнали из школы. Он ушёл доучиваться в "шарагу" и потом ещё пытался встречать её у школы, писать, звонить, но отец строго-настрого запретил ей с ним общаться и пути их постепенно разошлись.

...А ведь подрался Алёшка с физруком из-за неё. Хитрый физрук умел так лапать, что со стороны и не придерёшься - вроде просто поддерживает при упражнении ученицу, ничего такого. Только один Алёшка увидел смущение на её лице и понял всё без слов...

"... Да, папочка, - думает Лена, - "ты отвадил от дочери того, с кем бы не было спокойной  жизни. Но почему, почему у меня сейчас такое чувство, что это я мёртвая, а Алёшка живой, хоть и в гробу? И почему я, как ни странно, ... завидую его жене?"

И Лена плачет по несбывшемуся. По так и не расцветшей, замороженной любви, по ненаписанным картинам, по нерожденным детям, по какой-то другой ветке судьбы, по которой,  пусть коротко, пусть больно, но ярко и по-настоящему, промчалась бы её жизнь.

Эти странные слёзы, как кислота, прожигают дыры в потолке её души. Что-то подтаивает и потрескивает в её  крепко сколоченном уютном мирке.

А Христос с иконы смотрит на неё Алёшкиными глазами и говорит: "Ничего. Всё ещё будет по нашему..."