СВО-шники

Так уж случилось, что нам с вами довелось родиться в стране, которая всю свою долгую историю приходилось отбиваться от алчных до чужой земли, чужого добра и бесплатной рабочей силы соседей, а иногда от всевозможных дальних и не очень дальних «пассионариев», воздевших на свою башку шлем, корону, треуголку или фуражку и рвущихся «к краям Света», «к последнему морю» или мечтающих о мировом господстве. С самого момента своего появления на свет и по сегодняшний день нашей стране приходилось огрызаться, отбиваться, отступать, наступать, наносить удар первой, но чаще всё же бить в ответ, и из века в век собираться с силами, чтобы снова и снова «отбирать наши пяди и крохи». В результате получилось то, что и должно было получиться – на Свет Божий народилась большая и могучая страна с крайне неприхотливым, привычным к всевозможным лишениям народонаселением, как-то не слишком хорошо справляющаяся с мирной жизнью, но зато при первой же необходимости мигом превращающаяся в громадный военный лагерь, «вставший на военные рельсы» и готовый вести затяжную войну до полного изнеможения противника.

Как результат, в нашей настрадавшейся уже стране никогда не переводится такая особая категория людей, как «ветераны». Смысл в это понятие вложен всегда один и тот же, и только названия меняются в зависимости от эпохи и места боевых действий: ветераны наполеоновских войн, крымской кампании, первой мировой, гражданской, Отечественной, «афганцы», «чеченцы» и теперь вот – «СВО-шники».

В нашем не очень большом, затерявшемся в костромских лесах и болотах районе такие люди тоже, разумеется, есть, и их довольно много. Сначала, как и везде, на СВО ушли военные и «контрактники», затем к ним на помощь увезли мобилизованных, затем туда же потянулись добровольцы. У последних (не по сути своей, а по очереди отправки на фронт) мотивация разная, чего уж тут скрывать, но и они тоже станут частью новой большой ветеранской семьи, которой теперь во многом и довольно долго придется определять весь дальнейший ход истории нашей страны. Они все – срез нашего с вами общества – того самого, в чем-то изнеженного, в чем-то застоявшегося и засидевшегося, в чем-то, даже, опустившегося и конкретно обленившегося, а потом вдруг взятого Провидением за шиворот и брошенного в самое что ни на есть пекло, чтобы таким вот жестоким способом согнать с него ленивый жирок и излишнюю самонадеянность.   

Мне по роду своей медицинской деятельности доводилось встречаться с многими из этих парней и мужиков, и я просто не могу не поделиться с вами, кому это действительно интересно, своими короткими наблюдениями о некоторых из них – о тех, кого знаю лично, с кем сталкивался в больнице или о ком слышал от общих знакомых.

САНЯ. Знаю о нем, так как хорошо знаком с его родителями. Он из профессиональных военных - десантник. Это их часть подняли однажды спозаранку и высадили в окрестностях Киева. Где-то там он принял первый свой бой и получил первое свое ранение – серьезное осколочное ранение в челюсть. Или в Склифе или где-то ещё в Москве его подлечили, «подлатали», заменили что-то свое потерянное на искусственное, сказали: «Отвоевался, парень. В тылу такие, как ты, тоже нужны». То-то мама была рада – сын живой и под пули больше не полезет. А он ей: «Мам, ну как я здесь, если пацаны все там?». Так с тех пор и воюет, отбирает у всяких там стармеров с мерцами «наши пяди и крохи».

ВОЛОДЯ. Знаю его лично, номер его телефона есть среди моих контактов, хоть мы с ним и редко пересекаемся. Ни для кого не секрет, что он перенес сложную операцию на шее по поводу весьма серьезного заболевания, после чего мог говорить исключительно шёпотом. На СВО он пошел добровольцем. На медосмотре спрашиваю: «Ты-то куда собрался? В твоем-то возрасте, с твоим то анамнезом!». Он мне шёпотом: «Так у меня племенник там в десанте. Чего мне тогда в тылу отсиживаться?». Не знаю, где и как он воевал. При встрече, когда он вернулся, я не стал его расспрашивать. Многие ведь не любят об этом очень-то распространяться. Всем нужно время, чтобы «отойти». Только он заметно похудел, и даже для своего возраста как-то взрослее что ли стал. А ещё – его голос, снова громкий, знакомый, будто и не болел вовсе. Не знаю, чем и как его лечили в реабилитационном центре, но коллеги там свое дело явно знают! Теперь он в поселке редко бывает - собирает посылки и сам отвозит их «своим ребятам» на фронт.

ЦЫГАН. Прости, парень, не помню твоего имени! Когда я был в районной администрации, ругался из-за тебя, интересовался почему среди фотографий погибших нет твоего фото. Да, цыган! Да, сиделец, ушедший на передовую из зоны! Да, не армейский, а «вагнеровец»! Но разве смерть не всех равняет? Ведь там в Бахмуте он не наркотиками торговал и не коней воровал. Воевал, как все, и пулю или осколок принял не чью-то, а свою, но вместо кого-то. Искупил всё, что должен был искупить. А значит, нравится чиновникам или нет, а должны быть и его фото на стене памяти в администрации и его имя на памятной доске у школы, где учился. Иного быть не может!

НЕ ЗНАЮ ИМЕНИ. Знаю от общих знакомых, что мужик был как мужик, иногда пил крепко, но вреда вроде никому не приносил. Ушел по контракту, через полгода вернулся на побывку. И выпил-то, как говорят, немного, но… хватило! Инсульт, скорая, сосудистый центр, кровоизлияние… Не спасли. Вот и думай теперь, что это было – эхо войны или трагическое стечение обстоятельств?

НЕ ЗНАЮ ИМЕНИ. Но хорошо помню! Лет пять назад, помнится, приводила его в ЦРБ жена «прокапать», у меня в кабинете била его по голове ладонью, кричала на всю больницу: «Всю душу ты мне выпотрошил своими пьянками! Убила бы гада, если бы не дети! Ничего, я подожду. Скоро сам сдохнешь, никто и не вспомнит потом». Недавно они снова приходили. Он вернулся оттуда на побывку, но внезапно заболела спина. В кабинете врача сидит немного вальяжно, нога на ногу, в камуфляже, хоть и не в армейском, рассказывает жалобы. Она стоит чуть сзади, сложив руки на животе, в явно новом платье, с ярким макияжем. Иногда пытается вставить слово: «А ещё у него вот тут колет иногда». Он ей несколько раздраженно: «Чего ты встреваешь? Я сам всё расскажу». Она опять встает сзади сложив руки на животе: «Хорошо, хорошо, говори сам». На своего смотрит с выражением если уж и не преданной любви, то уж точно - «Кормилец ты мой».

НЕ ЗНАЮ ИМЕНИ. Хорошо знаю о нем из рассказов его мамы. Он у неё единственный, и она регулярно обращается в ЦРБ за успокоительным. Утром ест таблетку, чтобы унять тревогу. В обед ей звонят или он сам, или кто-то знакомый из штаба, чтобы сказать, что всё хорошо. Она успокаивается, и ей хватает этого да следующего утра. От неё знаю, что гражданская жизнь у него не задалась. Начал вроде хорошо, как все, - женился, сына родил. Продолжил, как многие, - пиво, водка, проблемы с работой, частая ругань в семье, развод, запрет видеться с сыном. Помыкался, подергался, махнул рукой и по примеру соседа ушел воевать. Попал в штурмовики. Там бросил не то, что пить, но и курить. Уже оттуда написал СМС сыну, что он «солдат СВО» и хочет с ним переписываться. Пацанёнок ответил: «Мама сказала, что ты мой папа». С тех пор в постоянном контакте со всеми своими. Приехал на побывку, купил сыну велосипед, о котором том давно уже мечтал. Выпил уже перед отъездом совсем чуть-чуть, чтоб не сорваться и не уйти в запой. Сказал маме, что, если опоздает из увольнительной, по голове точно не погладят, там с этим строго. Он умчался, а она теперь снова ходит за лекарствами.

ДМИТРИЙ. Мужик из соседнего района. Ими тоже ведает наш военкомат, и потому на комиссию он приехал к нам. Он там уже был однажды и получил ранение, но домой вернулся целым и здоровым. А потом парни из их отряда начали вновь собирать «братанов», чтобы ехать на помощь своим, оставшимся там. Ну и как он мог отказаться? А здесь у нас он вдруг встретил девушку. Влюбился сразу. Дальше – все, как полагается: ухаживания, подарки, невиданный в наших местах букет из 101 розы. Его родители в новой подруге души не чаяли, может потому, что она согласилась быть с ним, только если он никуда не поедет. И он честно крепился пару месяцев, но потом «сорвался», уехал к «пацанам». И в этот раз всё вновь обошлось без тяжелых ранений. Срок контракта подошел к концу, и ему предложили работу в московском ОМОНе. По пути домой уже в Донецке попал под обстрел – тот самый, когда лупят без разбора по площадям да рынкам. Тогда погибло несколько гражданских, и он среди них.

ТЁРКИН. Не помню имени, помню только не очень белозубую и не очень многозубую улыбку курильщика - ярого ненавистника стоматологов и зубных врачей. Мужик жизнерадостный, смеялся по любому поводу, и всё пытался анекдот не очень приличный рассказать, да всякий раз осекался, когда заходила медсестра. Он шел туда уже по второму разу после короткого перерыва. Помню, я его спросил: «Чего опять-то туда?». Он развел руками и смеется: «Так ведь работа такая – Родину защищать». Я - ему: «Работа та уж очень смертельно опасная». Он: «Ну так они все такие. У меня вон свояк в Междуреченске раз в неделю в церковь ходит, чтоб поблагодарить за то, что уже два десятка лет из шахты живым поднимается. А сколько врачей от ковида померло – сами ведь знаете. А сколько водителей на дорогах гибнут? Вдоль всех трасс - кресты». Понятно всё с тобой, брат! Типичная наша российская философия – чему бывать, того не миновать. Я тогда и подумал, что ему очень подошла бы роль Тёркина в кино. Это было с полгода назад. Он, как говорят, жив и даже вроде не ранен. Ну и дай, Господь, ему и всем тем, кто с ним там, долгая лета.

И вот ещё что, Господи! Ты уж извини за дерзость, но Ты как-нибудь там постарайся, чтобы это всё побыстрее закончилось. Ведь ты же можешь!