Процесс. Глава 13. Новый Год

Новый год должен был быть иным. Точкой отсчёта, после которой всё наладится. Хотя бы в масштабах нашей квартиры. Следствие по делу Бухарина подходило к концу, дело вырисовывалось монолитным, работа была проделана колоссальная. Я позволял себе думать, что пик пройден. Иллюзия, конечно, но в тот вечер я жадно цеплялся за неё.

Анна накрыла стол, стараясь, чтобы всё выглядело празднично: холодец, заливное, мандарины – дефицит, добытый с невероятным трудом. В центре – тушка глухаря, которого я подстрелил в декабре. Моя добыча. Осязаемый результат усилий в том мире, где правила были просты и понятны.

Я сидел в кресле, стараясь не менять положение левой ноги. Рана от схватки с шатуном ныла глухой, назойливой болью, отдаваясь в виске. Повязка на голени и на запястье были белыми пятнами на фоне праздничного костюма. Я был вынужденным гостем на собственном празднике, этаким раненым воином, вернувшимся с передовой. Анна поглядывала на меня с тревогой, Серёжа – с гордостью.

— Папа, а нога ещё болит? – спросил он, осторожно трогая рукой повязку.

— Немного, – ответил я, проводя ладонью по его стриженой голове. – Но уже почти нет. Медведь был сильный, но я – сильнее.

Анна, наливая в бокалы «Советское шампанское», вздохнула:
— Один на один с шатуном… Это же безумие, Костя. Он же тебя мог убить.
В её голосе был упрёк, но в глубине – то самое понимание, которое тяготило больше всего. Она знала, что для меня эта охота была не столько добычей пропитания, сколько попыткой доказать что-то самому себе. Что я всё ещё сильнее зверя. Что в мире ещё остались честные, прямые противоборства, где победа зависит только от тебя, а не от конъюнктуры, доносов и спущенных сверху разнарядок.

— На охоте… всё проще, – сказал я, глядя на игристые пузырьки в бокале. – Ты знаешь врага. Ты видишь его. Или он тебя. Всё честно.

В комнате повисла тяжёлая пауза, нарушаемая только потрескиванием ёлочных свечей. Серёжа неловко отломил кусочек пряника. В этот момент раздался стук. Не звонок. Резкий, отрывистый, властный стук кулаком в дверь. Тот самый стук, который я слышал сотни раз, но всегда – по ту сторону двери.

Всё внутри меня сжалось в ледяной ком. Кровь отхлынула от лица, оставив лишь лёгкий шум в ушах. Мы с Анной встретились взглядом. В её глазах я прочёл тот же мгновенный, животный ужас. «Всё. Конец». Мы оба прочитали это друг у друга. Даже Серёжа замер, почувствовав смену атмосферы.

Это был логичный финал. Слишком логичный. Под Новый год, когда все расслаблены, когда надеются на чудо. Идеальное время для ареста. Мой собственный сценарий, применённый ко мне.

Я преодолел паралич. Боль в ноге исчезла, растворилась в адреналине. Я поднялся, опираясь на спинку кресла. Моё лицо, я чувствовал, стало маской, тем самым служебным лицом следователя, идущего навстречу своей участи. Я кивнул Анне – мол, всё в порядке, я справлюсь. Прошёл в прихожую. Каждый шаг отдавался в тишине квартиры гулко, как шаг к эшафоту.

Глубоко вдохнул. Взялся за щеколду. Рывком открыл дверь.

И увидел… абсурд. На пороге стояли Дед Мороз и Снегурочка.
Дед Мороз – мой сослуживец Михаил Смирновский, его румяное, весёлое лицо выглядывало из-под накладной бороды из ваты. Снегурочка – его жена Валентина, в голубой шубке и смешном кокошнике. За их спинами – пустой тёмный лестничный пролёт.

— С НОВЫМ ГОДОМ, ТОВАРИЩИ! – рявкнул Смирновский, пахнущий вином и морозом. – Разрешите войти в ваши хоромы, принести поздравления и… ну, может, рюмочку пропустить за здоровье!

Он запнулся, увидев моё лицо.
— Ой, Костя, ты чего такой… белый? Ногу-то потянул? Мы не помешали?

На моём лице должна была происходить чудовищная метаморфоза. Паника, не найдя выхода, стала дико трансформироваться в нечто другое. В истерическое, нервное облегчение, которое тут же попыталось натянуть на себя улыбку. Получилась гримаса.

— Михаил… Валя… Заходите! Конечно, заходите! – мой голос прозвучал хрипло, неестественно громко. – Я просто… не ожидал. Очень рад.

Я отступил, впуская их, опираясь на косяк. Рука дрожала.

Хаос сменился шумом. Смирновские ввалились в комнату, принеся с собой морозный воздух, показное веселье и ощущение фарса. Серёжа завизжал от восторга. Анна, ещё бледная, с натянутой улыбкой засуетилась, ставя дополнительные приборы.

Я вернулся в комнату, в своё кресло. Вытер ладонью лоб, мокрый от холодного пота. Моё сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Я смотрел на Смирновского, который уже рассказывал какой-то бессмысленный анекдот, на смеющуюся Валю, на сияющего Серёжу, и не мог отделаться от мысли: этот стук в дверь был репетицией. Грубой, пьяной, карнавальной, но репетицией. И следующая дверь, в которую постучат, уже не будет раскрашена в цвета новогоднего маскарада.

Я заставлял себя улыбаться, подливал гостям, произносил тосты. Но я был уже не здесь. Я сидел и смотрел то на свою перевязанную руку, то на дверь. Тот стук навсегда поселился во мне. Я понял страшную вещь: мой собственный страх теперь живёт со мной в этом доме. Даже за праздничным столом, среди смеха и ёлочных огней, я не могу от него избавиться. Он стал частью меня. Частью воздуха, которым я дышу.

Когда пробило полночь и все чокнулись, я поднял бокал последним.
— За… 1938-й год. Чтобы он… оправдал наши надежды.

Я не сказал, какие это надежды. Надежда на жизнь? На карьеру? На то, что машина, которой я служу, не перемелет меня самого? Я выпил до дна. В глазах у меня отражалось пламя свечи, которое вот-вот могло погаснуть от самого лёгкого сквозняка.