Заболоцкий. Маршак. Чуковский

Есть имена в литературе, которые не просто пишут стихи — они становятся вехами на пути человеческого духа. Николай Заболоцкий для меня — один из таких маяков.
Его поэзия, кристальная и бездонная, выстрадана каждой строкой.
 Он — вечный страдалец, принявший на себя весь груз эпохи: чудовищный абсурд ареста, лагерную пыль, унизительное молчание.
Его творческий путь — это путь мученика, искупающего своей судьбой право на метафизическую истину.
 В его стихах — тишина после катастрофы и тихий, неугасимый свет.

На этом фоне фигуры Самуила Маршака и Корнея Чуковского многими воспринимаются иначе.
В общественном сознании за ними тянется шлейф определений: «приспособленцы», «официальные классики», «удачливые служители режима».
 Да, их судьба сложилась иначе.
 Они не шли на плаху, а строили кропотливую, гигантскую работу — возводили хрупкие мосты культуры поверх пропасти.
 Их «приспособленчество» было стратегией выживания не только для себя, но и для целой вселенной детской литературы, для Шекспира и Бернса, переведенных на русский язык.
 Они вели свою тонкую, рискованную дипломатию, заступничая за гонимых, создавая «заповедные» зоны относительной свободы.

Но разве справедливо мерить одной меркой?
 Трагедия Заболоцкого — это жертва, принесенная на алтарь чистого искусства. Миссия же Чуковского и Маршака — это ежедневный, незаметный подвиг сохранения самой ткани культуры, ее передачи следующим поколениям в годы, когда эта ткань рвалась в клочья.
 Они не были ангелами, но и не были конформистами в простом смысле слова. Они были строителями, работавшими в сейсмически опасную эпоху.

Таким образом, перед нами не черно-белая картина «мученик против приспособленцев», а трагический полифонный хор эпохи.
Заболоцкий оплатил свою правду личной Голгофой. Маршак и Чуковский — изнурительным трудом и компромиссом, цена которого — вечные сомнения и упрёки в «благополучии».
 Любить Заболоцкого — значит скорбеть о цене Истины.
 А понимать Маршака и Чуковского — значит различать в их «приспособленчестве» мужество долгой, осажденной крепости, которая, вопреки всему, продолжала передавать свет.

У Заболоцкого мне нравится многое, но приведу одно стихотворение, которое особенно близко.

* * *

Это было давно.
Исхудавший от голода, злой,
Шел по кладбищу он
И уже выходил за ворота.
Вдруг под свежим крестом,
С невысокой могилы, сырой
Заприметил его
И окликнул невидимый кто-то.

И седая крестьянка
В заношенном старом платке
Поднялась от земли,
Молчалива, печальна, сутула,
И, творя поминанье,
В морщинистой темной руке
Две лепешки ему
И яичко, крестясь, протянула.

И как громом ударило
В душу его, и тотчас
Сотни труб закричали
И звезды посыпались с неба.
И, смятенный и жалкий,
В сиянье страдальческих глаз,
Принял он подаянье,
Поел поминального хлеба.

Это было давно.
И теперь он, известный поэт,
Хоть не всеми любимый,
И понятый также не всеми,
Как бы снова живет
Обаянием прожитых лет
В этой грустной своей
И возвышенно чистой поэме.

И седая крестьянка,
Как добрая старая мать,
Обнимает его...
И, бросая перо, в кабинете
Всё он бродит один
И пытается сердцем понять
То, что могут понять
Только старые люди и дети.