В узком переулке

  Родился и вырос я в большой кубанской станице. Все улицы в станице предельно широкие, поросшие зеленой травой. Нет ни ям, ни кюветов, ни бугров. Расположилась станица на совершенно плоской, будто обеденный стол, долине реки. И каждая улица украшена узором из тропинок, вьющихся посреди изумрудной зелени. Одна тропинка пошире, будто ствол дерева. А от этого дерева отходят веточки-тропиночки к каждому дому.

  Но это в теплую пору года так красиво. А вот начинались осенние, а затем и зимние дожди, и все тропинки превращались в месиво грязи. Земля на Кубани плодородная, черная и липкая. Даже если снег зимою наметет вдруг, то он скоро растает. Один только раз случился на Кубани зимою с 1953 на 1954 годов аномальный снегопад, когда высота снежного покрова достигала двух с половиной метров. И осенью, и зимою влага все впитывается и впитывается. И вместо пыльных тропинок грязь стает непролазная. В такой грязи можно было и сапоги потерять, и босиком домой вернуться.

  Улицы тогда не освещались, так как в станице не было электричества. Радио было в каждом доме, а света не было. Если вдруг луна ясная взошла, или звезды разгорелись, только тогда дорогу было видно. А если темень, то шагали по улице наугад, руководствуясь станичной интуицией. Искали дорогу интуитивно, как те птицы, что летят зимовать в южные страны по неведомому пути.

  Однажды к нам в станицу приезжали с концертом Тарапунька и Штепсель. Событие невероятных масштабов. Если бы к нам инопланетяне спустились с небес, и то не было бы такого восторга. А когда они про нашу станицу пошутили.  Тарапунька сокрушался, что в станице нашей темно, а Штепсель возражал – «А зато на краю вон как светло!». На краю у нас ярко освещенная железнодорожная станция с вокзалом и депо с поворотным кругом.

  И там же, у станции была железнодорожная школа. В ней должны были учиться дети железнодорожников. Мои папа и мама на железной дороге работали, поэтому мне бы в этой школе и учиться. Тем более, что школа была очень даже недалеко от нашего дома. Но что-то пошло не так.

  Вову Кривулина, моего лучшего друга и одногодка, родители уже умудрились в железнодорожную школу записать. Хотя отец у него работал плотником в колхозе. А моему папе все некогда было. Пошел меня записывать за два дня до начала учебного года. А мест нет уже. Все классы заполнены. И записал меня в станичную школу, до которой надо было пешком два с половиной километра идти.

  Купили мне портфель и школьную форму. Школьная форма тогда была обязательной. У мальчиков форма была серого цвета из плотной ткани. Брюки и рубаха навыпуск, подпоясанная ремнем с бляхой, на которой выдавлены дубовые листья. Рубаха по форме копировала солдатскую гимнастерку, но с отложным воротником и металлическими желтыми пуговицами. И на голове такая же серая фуражка с черным лакированным козырьком и кокардой, с теми же дубовыми веточками.

  Для девочек коричневое платье и черный фартук установленной формы. Такая форма для девочек существовала много десятилетий. Мальчишеская форма менялась почаще.
Мама мне букет цветов нарвала с домашнего палисадника и первого сентября в шкоду повела. Уместно будет сказать, что цветы в станице не продавались. Не было цветочных магазинов тогда. Идти до школы очень долго, но усталости я не замечал. В школу ведь идем, в форме и с портфелем в руке. В школе нас Анастасия Степановна встретила, первая наша учительница, и по партам рассадила.

  Я сидел на второй парте, в первом от входа ряду. А еще, Анастасия Степановна назначила меня санитаром. Я должен был приходить в школу пораньше и проверять, подстрижены ли ногти на руках, и насколько чистые руки у учеников с нашего ряда. И мама мне пошила сумочку белую с красным крестом, которую я одевал на ленточке через плечо.

  Так и ходил я в школу. Далеко, конечно, но я привык, будто так и надо. Но это теплыми осенними деньками ходить было хорошо. Идешь себе, портфелем, к которому привязан мешочек с чернильницей непроливайкой, размахиваешь, ворон считаешь. Так, как я свою внучку Лизу, в школу детей тогда не водили. Сами шли и в школу, и обратно. А вот и поздняя осень, а за нею и дождливая зима настали. Ночью подморозило и снежок насеялся. А к обеду растаял. Все тропинки в грязь превратились.

  А от моего дома к школе дорога шла не по улице широкой, и по узенькому переулку. Он так и назывался: переулок Узкий. И как-то угораздило, что колхозные машины унадились по этому переулку ездить. Надо им, видите ли!  Переулок на всю его ширину разъездили и в грязь превратили Колея от проехавшей машины до полуметра глубиной. Вот и пробирался я теперь по над заборами людскими.

  Родители мне высокие, черные, резиновые сапоги купили. Вот и шел я в них по раскисшей грязи. Сапоги в грязи грузнут и с трудом их надо вытаскивать, чтобы шагнуть. А еще грязь ведь липкая и налипает пудовыми комьями на мою обувь. Тут уже ворон не посчитаешь, быстрее бы домой добраться!

  И вот тут произошла у меня история с одним нехорошим мальчиком. Возвращался я в один из дней из школы. Едва из грязи сапоги вытаскиваю. И до дома вроде уже совсем недалеко. Когда вижу, из двора выходит мальчик. Повзрослее меня. С непокрытой головой и лохматой шевелюрой соломенного цвета. На нем легкая, коричневая курточка нараспашку. Мальчишка смотрит на меня светло-серыми глазами и идет, ехидно усмехаясь, мне наперерез. Я чувствую что-то недоброе, но уклониться от встречи мне некуда. Вокруг рытвины и колеи от проехавших накануне машин или тракторов.

  Подходит нехороший мальчишка ко мне совсем близко и, не говоря ни слова, толкает меня вытянутыми руками. Сапоги мои в грязь влипли и я ни отойти в сторону, ни удержаться на ногах не могу. Я падаю в грязь, едва успев вытянуть руки. Теперь я не только ноги, но уже и руки из грязи вытащить не могу. Утонули руки в холодном, липком месиве по самые локти. И давай я выбираться, извиваться по-всякому. Кое-как выбрался, портфель с грязи поднял.

  Мальчишки уже нет. А что ему! Повеселился, полюбовался на меня, валяющегося как червяк в грязи, да и пошел, наверное, мамкины вареники кушать, с картошкой. А я бреду и больше всего боюсь, что мне мама сейчас скажет. В дом вошел и стал на пороге. Мама руками всплеснула! Да что это с тобой! Да как же это ты! Сам весь в грязи, портфель вместе с привязанной чернильницей тоже в грязи. И я начал плакать.

  Я не сказал, что меня мальчик толкнул. Сам упал, говорю. Я тогда хорошо знал уже про мальчишескую мораль. Если даже тебя обидели, ябедничать нельзя!
Мама все вещи вымыла, выстирала, меня помыла. Папа вечером с работы пришел, еще и «трепки» мне дал, слегка, для порядка.
 
  А на следующий день в школу пошел. Только, когда возвращался, уже чувствовал, что мальчишка тот нехороший меня снова встретит. Так и случилось, уже издалека вижу, что он стоит, меня ждет. А обойти его или убежать возможности у меня никакой нет, потому как переулок не зря назвали Узкий. А он улыбается так зло и бегом ко мне подбегает, и снова на землю толкает.

  Опять кое-как выбрался и домой весь в грязи пришел. Что, снова упал? Да сколько можно! Да надо же смотреть. И «трепки» я уже как следует получил. Но, про мальчишку родителям не рассказал. Все рассказывал, что я сам поскользнулся нечаянно. И только плакал горючими слезами.

  На третий день пошел я в школу. И снова нехороший мальчик меня встречает и в грязь толкает. Домой снова весь грязный пришел. Только теперь вижу, что отец мой не на шутку рассвирепел, ремень широкий, кожаный из брюк вытаскивает. Учить меня будет, как надо осторожно по улице ходить и в грязь не падать.

  Тогда только произнес я тихонько,
- Меня мальчик в грязь толкает…
- Какой такой мальчик? Ты можешь показать, где он живет?

  Вымыли меня, переодели в чистую одежду. Мама меня за руку взяла и пошли мы с кочки на кочку перебираясь. Вот он и дом, со двора которого мальчик выходил. Мама стучит в калитку и выходит какая-то женщина.  О чем-то с мамой они долго говорили. А женщина все руками разводила и головой кивала. Потом мы с мамой домой пошли.

  И больше я того мальчика не видел никогда. Каждый день мимо двора этого проходил, но он не выходил ко мне, и меня не трогал.

  А потом весна наступила и все дорожки подсохли, травка зазеленела и листочки зеленые на деревьях распустились. И этой весной отца на другое отделение железной дороги перевели и мы в город уехали. Там я в новую школу пошел, где учительницей у меня была Мария Ивановна.

  Иногда думаю, а что с тем мальчишкой сталось? Может, достойным человеком стал? А может и не стал…