Последняя поэма

  Он стоял в овраге почти на коленях, опираясь полусогнутыми ногами на высокий сугроб, ставший его папертью. Пуховик обнимал щуплое тельце, пытаясь его отогреть, серая вязаная шапка, высокая, вероятно, ручной работы, слегка припорошенная снегом, сидела чуть набекрень, ботинки торчали из проломленного наста, уткнувшись мысами во взъерошенный снег, пальцы разжались, отпустив сжатые в сосредоточенном спазме кулаки, и посинели от холода, голова смиренно склонилась к груди, лицо отрешенное. В вечность.

  Он стоял в овраге почти на коленях в позе немого послушника, обращенного ликом на восток, но стоял как-то очень уж долго, не шелохнувшись, словно читая бесконечную молитву какому-то далекому богу, что запал в юную душу — и поразил ее.

  Девушка прогуливалась с маленькой собачонкой в игрушечном комбинезоне лилового цвета, отороченном мехом, с бантиком наверху. Остановилась. Достала телефон, сделала несколько быстрых снимков, ушла.

  Парень продолжал сосредоточенно молиться, все так же обратясь на восток, не обращая внимания на проходящих. Не мусульманин, не йог, не буддист, вроде бы православный. Казалось, ничто не может отвлечь его от общения со Всевышним. Но кто?! Кто восхитил юную душу, заставив этого, почти ребенка, стоять в овраге под деревом, на морозе в снегу?

  Час до полудня. По тропе прошел мужчина с большим американским бандогом. Американец встал на краю протоптанной узкой стежки и долго-долго внимательно смотрел на молящегося. Позвали. Потоптался немного. Ушел. Вскоре вернулись обратно. Пес снова встал на краю тропы. Остановился хозяин, вгляделся, достал из нагрудного кармана дубленки телефон, начал звонить. «Не дадут спокойно помолиться!» — мог бы подумать иной, наблюдая издалека. «В наши дни всюду чудятся экстремисты! Вторая Холодная…» Отвернулся. Напряженный взгляд, красное, очень красное лицо, совсем другое, не такое, как у пацана, что в сугробе. Мороз. Слишком много крови и холода… Везде. Две тысячи двадцать шестой, конец января, тысяча четыреста тридцать пятый день войны.

  Наблюдатель перевел линзы бинокля обратно на молитвенника, получасом тому решив высидеть парня до конца, устроившись на подоконнике, поражаясь стойкости и желая рассмотреть поближе, когда пойдет тот обратно в город. Разные приходили сюда, некоторые за дурманом, некоторые за годнотой — босые, махали руками в небо, в Солнце, обнимали деревья, обнимали ногами Землю… Этот по-прежнему стоял не шевелясь — и даже губы его, казалось, не прошептали за все время ни слова! Внезапная мысль… Наблюдатель всмотрелся внимательней. От затылка взметнулась к ветке длинная прямая тень.

  …Он стоял в овраге почти на коленях, опираясь полусогнутыми ногами на высокий сугроб, под которым спрятался изогнутый ствол, с которого можно было сделать маленький шаг назад, ценою в жизнь. Он стоял в овраге почти на коленях, безжизненно повиснув на ветке старой изогнутой ивы, пальцы окрасились в фиолетовый цвет, лицо бледное, из носа свисала маленькая сосулька; черный ремень от спортивной сумки, петля, рядом школьный рюкзак; дорожка следов уводила с тропы, огибая поваленный ствол, и кончалась под его ногами. Куски ледяного наста тектоническими плитами изломанной судьбы определяли путь.

  Американец ушел. Хозяин ушел следом. Пришли люди в форме, двое. Спросили куда идти, нашли, выругались, удивившись и поверив наконец в неложность вызова. Закурили. Позвонили начальству, в следственный, кому-то еще, отправили адрес и метку. Вскоре приехали медики. Снег по колено, к парню пробрался один, небритый, в синем, с отражающими полосками на рукавах, штанинах, в белозубом рту. «Мертв», — бросил он полисмену, и бросил рюкзак на тропу. Выбрался сам. Закурил. В рюкзаке тетради, пара учебников, 9 класс. На задней обложке библиотечный штамп, буква «В», 35 школа, год, имя владельца, неразборчиво. Записки нет. Телефон не нашли. Тетради подписаны так, что сломаешь глаз. Ну, хоть обложка. «Наверное, наркоман!» — радостно крикнул сосед. «Боялся, что внук…» — с облегчением выдохнул другой. «Какой же дурак!» — подумал третий. «Господи, помилуй», — прошептал иной — и вернулся домой.

  Полдень. Начали подтягиваться остальные. Машины ставили по незнанию далеко, пробираясь сугробами, утопая в снегах в низких городских ботинках, выскребая из задников растаявший лед; девчонки в прозрачном капроне. Зима… градусов десять.

  Приехал следственный, патологи. Все молодые, около тридцати. Закурили. Привезли мать, с подругой. Опознали издалека, отвели в сторону, подальше. Мать присела на корточки, в капюшоне, ничего не видать. Закурила. Девушка в форме, присев рядом, достала бумаги, начала опрос; успокаивала; спрашивала опять, дала на подпись; подруга моталась рядом, курила, уходила смотреть, возвращалась, давала матери прикурить, уходила опять; сугробами подоспели еще две, обняли, одна из прибывших достала вейп, затянулась электронным дымом, прикурила для матери табак, отдала, заботливая.

  Длинноволосая худая брюнетка, словно черная вдова в высоких узких ботфортах и черных очках с круглыми слепыми линзами забралась в сугроб, осмотрела; напарник приставил угловую линейку, к шее, к веревке, к суку, сделал несколько снимков на телефон, подозвал помощника с серебряным кейсом, срезали с ветки ремень; опустили в снег. «Вдова» осмотрела еще, изучая странгуляционную борозду на горле, лицо и руки, задрала упрямую кофту, всмотрелась парню в живот. Закончила. Вышла, переваливаясь и проваливаясь, на тропу. Закурила опять.

  Мать пыталась подойти ближе. Не пускали.

  Приехали спасатели. Четыре рослых мужика в потертых робах принесли к толпящейся кучке красный гамак с захватами в каждом углу, отороченный синим кантом. Встали, дожидаясь команды. Курить почему-то не стали, спортсмены… Получив отмашку, двое вошли в сугроб, загрузили в гамак, понесли. Фиолетовая рука гладила снег, словно прощаясь с самым дорогим существом на этой земле, которого знала последним.

  Вынесли к тропе, положили на утоптанную множеством ног площадку, разрешили матери подойти. Упала рядом, гладила обескровленное лицо, целовала в лоб, в глаза и в синие губы, и в свежую ранку в правом углу, пытаясь что-то сказать, не слышала никого, прощаясь, теряя последнюю надежду и все безвозвратные смыслы, погружаясь в беспросветное материнское, внезапным оглушающим громом ворвавшееся в размеренную январскую жизнь.

  Четверть сотни людей топтались вокруг; ждали, курили, молчали и снова курили, и снова ждали, втаптывая в мерзлую воду скорбь, голод, досаду, не решаясь к ней подойти. Парень лежал спокойный, покойный, безразличный теперь ко всему — и к тому, что привлек наконец он внимание взрослых, проявлявших теперь уважение. Спустилась к груди, обмякла, устав; оттащили, обняли; закрыли от всех. Его понесли. Вышли к стоянке у дома, меняясь по одному, чтоб не оступиться с тропы. Положили на снег, вытащили гамак из-под трупа, сложив и спрятав в фургон. Парень лежал у колес с задранной кверху кофтой, открывшей голый живот, без шапки и без петли. Обыскали опять, живот никто не закрыл. Каждый рослый сделал по снимку, на память. Наконец закурили. Все же, видать, не спортсмены… Отошли, дожидаясь катафалк. На все есть специальные люди.

  Он лежал на снегу, раздетый, уже не живой, не страшась любопытных взглядов и холода, не молясь никому — ни богу, ни черту, ни даймону, ни демону в белом, слепо уставившись в небо. Снежинки, черный мешок; четыре руки, серый тентованный кузов. Последний в одиночестве путь.

  Все завершилось к обеду.