Я Вас люблю, мой друг

Накануне Нового года, в пургу, когда уже дело шло к ночи, я гнал по пустому шоссе на велосипеде, возвращаясь в город и вспоминая, как ещё два часа назад уходил от меня в зимнее небо покинутый мной на большой высоте АН-2. Я ехал сквозь налетавшие вихри снега, и эта вьюга, и двадцать километров одинокого пути были прекрасны. Пригнутые снегом еловые лапы тянулись ко мне в сумерках вдоль края дороги, над освещёнными луной сугробами. Меня согревало сознание хорошо прожитого дня.

Дома меня ожидали кошки и разговор по телефону с Ирой. Мы уже давно были с ней друзьями и даже немного любили друг друга. Полюбить друг друга до конца нам мешала наша привычка разговаривать друг с другом, не утаивая ничего, пугающе открыто, — чему, впрочем, полную цену я так никогда и не осознал.

С тех пор как она однажды упала в четыре года, Ира больше не ходила: была парализована и всё время сидела в своём кресле-каталке за закрытыми занавеской окнами. Общалась она почти только со мной и почти всегда — по телефону.

Должен я сразу сказать о себе: была у меня привычка шутить и поддразнивать того, кого любишь, хотя при этом в тот же самый миг смеха мог я любить того, над кем смеялся, отчаянно и беззаветно. По крайней мере так мне казалось. Ира тоже смеялась — обезоруживающе, беззаботно, и, в противоречие нашей открытости, почти не слышал я от неё слов, подобных толчку, от которого летишь в пропасть, а потом висишь над обрывом, уцепившись за край немеющими пальцами…

Бывало, спрашивала она меня, люблю ли я её по-настоящему. И вспомнился мне однажды некстати спектакль, в котором герой, набив себе чем-то рот, говорит ожидающей от него признания женщине, чуть не давясь при этом:
— Я вас люблю!

И вот я тоже однажды говорю Ире:
— Я Вас люблю, мой друг!

Прямо так, как в том спектакле. И вышло это у меня, знаете, слишком даже хорошо. Ира с пониманием посмеялась и с пониманием написала стих, из которого помню две строчки:

«Я Вас люблю, мой друг!» — рефренчик, распалясь,
Прогонит нас взашей, прокашляв смехом в спину.

О многих своих делах и подвигах я рассказывал Ире. Но чаще всего — о своих прыжках и о частых поездках по Чёрной дороге: так называлась дорога в аэроклуб. Эх, что это были за лихие рассказы. Сама Ира говорила, что представляет себя вьюном, обвившимся вокруг меня, поддерживающего её дерева. Мечтала она постоянно о том, как поднимется в небо — рано или поздно.

…И вот я уже в Старом городе. Усталости как не бывало. Проплыл в фонарном свете красный готический костёл святой Анны; в окнах низких домов тут и там виднелись украшенные гирляндами и шарами ёлки. Католическое Рождество минуло, но до Нового года оставались три дня. Всё ближе встреча, всё ближе разговор. Всё ближе чудесный предновогодний вечер…

Но мне было не суждено рассказать ни в тот вечер, ни когда-либо потом ни о зелёном зимнем небе, ни о своём падении кувырком, ни об уползающем в облака самолёте, взобравшемся по случаю Нового года под самую луну.

Как хорошо, что я не успел раскрыть рот.

Взамен я получил чудный новогодний рассказ Иры. Не дав мне договорить, перебив с полуслова, она принялась взахлёб рассказывать сама — о посещении ею в коляске нового супермаркета, о высоких, уходящих к потолку полках, о льющемся сверху, заливающем торговый зал сказочном свете, о живой, пахнущей хвоёй ёлке в углу…

Как красочен был её рассказ, как восторжен голос — и каким жалким мне стал казаться мой язык, пытавшийся изобразить то, что было так далеко от земли, от шумной, весёлой толпы, от людей, окружавших её коляску. Где мне было тогда понять, что для неё это и было настоящим событием — то, к чему она могла прикоснуться и что могла видеть. Событием, ворвавшимся в её жизнь после бесконечного, почти одиночного сидения в комнате за закрытым занавеской окном.

Спуститься с лестницы — в кои-то веки, с помощью охранявших её покой и одиночество родственников — и посетить супермаркет было для неё подвигом куда большим, чем для меня в очередной раз прыгнуть с самолёта.

И бывает, даже теперь остановлюсь я вдруг в супермаркете и гляжу вокруг, вспоминая тот её рассказ...

Да, о том, чтобы сесть в самолёт и подняться в небо, Ира мечтала больше всего. Она жадно впитывала мои рассказы и верила, что когда-нибудь один из моих фантастических способов поможет ей подняться к облакам. И что ж вы думаете? Однажды она и поднялась… Но это уже, как говорится, другая история.

Быстро бегут дни, месяцы, складываются в годы. Давно её нет. Кажется, ещё вчера я говорил Ире, шутя:
— Я Вас люблю, мой друг!
И она смеялась…

Но вот скажите мне на милость: где можно взять настоящие, совсем другие слова? Какими ещё словами можно иной раз выразить всё то, что хочешь сказать? Или их вовсе нет, этих слов? Кто знает…