Рыбий царь

Вову Липу выгружают из автобуса номер один сердобольные граждане. Первая весенняя жара, в салоне жарко, он обмяк в своем прорезиненном плаще и свитере. Почему Липа – сразу после армии Вова по пьяни упал с перрона под проходящий товарняк. Выжил, только отрезали ногу.

Тогда они жили на Комсомольской, над самой Тихой Сосной. Вова поправлялся, шкандыбал на костылях по двору, а в обед отчим отводил его к воде, на Солдатское, сажал на лодку и Вова ловил рыбу до вечера, пока Ильич не вернется с работы и не заберет его домой. И так каждый день, все лучше, чем на диване лежать.

Ну как лучше… Однажды Ильич вытащил его из воды, едва успел откачать. То ли поскользнулся, то ли утопиться хотел, он не говорил, да Ильич и не спрашивал. Как бы там ни было, культя зажила и Вове выписали деревянный протез, который надевался на обрубок и крепился ремнями. Поэтому и Липа.

Мужики выходят и протягивают руки, в них с задней площадки выпадает грузное тело, кто – то подает вонючий рюкзак, набитый рыбой и всякие сачки – удочки. Вову сажают на скамейку, он тут же засыпает. Наш дом прямо за остановкой, скоро Нина Кондратьевна увидит в окно знакомую фигуру и пойдет собирать команду, чтобы затащить его домой. Так заканчивается Вовина схватка с подустом, каждую весну одинаково.

И без того узкая речка перегорожена плотиной, потрескавшиеся бетонные берега, между ними ржавый металлический мостик, на мостике толпятся мужики со смычками. Смычок – браконьерская снасть, на толстой леске десяток тройников, цепляют рыбу за брюхо, за спину. Чтобы на него ловить, особого ума не надо, только забрасывай. А и тут Вова ловит больше всех, за один раз по несколько тушек.

Вот он, прямо посреди мостка сидит на самодельном стульчике, липовая нога отставлена в сторону.  Рядом мешок, в нем трепыхается с десяток крупных рыбин.  У мужиков не ловится:
- Липа, куда тебе столько, дай пару хвостиков!
- Через магазин! Сала возьми и хлеба.
Очередной рыбак бежит на Лушниковку за самогоном, достает из – за пазухи теплый пузырь и сверток с закуской. Вова протирает стакан грязным пальцем, наливает на звук, пьет, отставляет бутылку в сторону. Теперь она общая.
 
- Выбирай, что нравится. Мужик запускает руки в мешок, долго шарит там и наконец достает две самые большие рыбины.
- Вот эти возьму?
- Да бери еще.
И так пять дней подряд, рыбаки меняются, схема остается. Вова устал, ему надо полежать, он кое – как встает, отдает удочку первому, кто подвернулся:
- На, она заговоренная. Липа, качаясь, идет на берег, падает на расстеленный плащ и засыпает часа на два.  Счастливый обладатель заговоренной удочки забрасывает снасть - ничего.

В сумерках Вове разводят костер, он заворачивается в плащ и пугает храпом всю округу. Рыбий царь – говорят мужики, когда Вова не слышит. Он не любит, когда его так называют:
- Какой там царь, видели бы вы того царя.

Ага, из ворот выходит процессия, длинный Волошин и дядь Саша Заливалов, сзади мелкий Гончарёнок, замыкает Инна Кондратьевна в халате и с полотенцем на голове. Так и есть, мелкий хватает рюкзак и удочки, взрослые берут тело под мышки и волокут во двор. Вова повисает на руках, он тяжелый, деревянная нога соскочила с культи и вывернулась, держится только на ремнях, чертит пыль пяткой вперед.

- Ах ты падла, когда ж ты нажрешься, тридцать лет одно и то же, мать твою так, - не выдерживает Кондратьевна, подбегает сзади, хватает отстегнувшуюся ногу и бьет ей Вову по горбу. Со стороны это выглядит очень странно, но мужики смеются, они к такому привыкли.

Откуда – то у него был необъяснимый дар, он ловил всегда, в любую погоду, в любом водоеме. Острогожские рыбаки говорили, что он знает какой – то секрет, но молчит, обижались и завидовали.
 
А секрета не было. Липа честно  рассказывал про заветные заводи, показывал снасти, давал свою наживку, но ловил только он один. На Провальне у старого моста сидят в ряд пять человек, ничего. Липа возвращается со смены, ему останавливают автобус у моста.

У него всегда с собой редкая по тем временам телескопическая удочка, сын подарил, через полчаса тащит окуня грамм на восемьсот, еще через пятнадцать минут на килограмм, достает из рюкзака чекушку, выпивает и закусывает карамелькой. Теперь ему хочется поговорить.

- Вова, на что ты ловишь?
- На козявку. Козявкой называли личинок насекомых, их мыли по весне на мелководье, просеивая речной ил через дырявое ведро.
- На какую козявку, осень уже, где ты ее берешь?
- В носу. Мне кассирши целый день собирают.
- Хватит заливать, давай, колись.
- Давай на крючок плюну.

Мужики не обижаются, Вова бросает окуней в сумку и уходит. Красномордый и довольный, никогда не поймешь, серьезно он говорит или шутит. Он заведует железнодорожной связью, в его каморке висит КГР – контрольный громкоговоритель, оттуда фоном целый день парковая связь, Вова привык, на слова не обращает внимания, главное, чтобы работало.

Однажды то ли спустили с горки что то невпопад, то ли цистерну с патокой куда – то не туда прицепили, короче, в эфире начали ругаться составители с диспетчерами, потом подключился Михалыч, бригадир сигнальшиков. Он крыл диспетчера так, что Вова испытал восторг.

В образовательных целях Липа вывел эфир на громкоговорители. Через минуту к нему прибежал дежурный по вокзалу с вытаращенными глазами и начал орать, чтобы немедленно убрали с перрона матюки, Вова заметил: «Красиво же», а только потом выключил. Какая – то интеллигентная старушка везла внуков в Ворошиловград, ну и пожаловалась – внуки всю дорогу до Ворошиловграда удивляли попутчиков и вгоняли в краску, повторяя смачные выражения. Как ни крути, ЧП.

Начальник станции долго отнекивался, потом решился. Липе посчитали стаж, учли инвалидность, подарили чайный сервиз и проводили на пенсию. Теперь он целыми днями мусолил пустой мундштук, совершенно не понимая, чем заняться, сидел с бабками на скамейке, даже рыбалку забросил. Соседи спрашивали:
- Володь, чего дома сидишь, рыба где?
- Пусть отдыхает, я теперь на пенсии.

Временами он собирал у мужиков по гаражам бутылки и сдавал. Операция «Хрусталь» проводилась нечасто, стеклотары набиралось прилично, на выручку Вова покупал пару огняков Солнцедара или тридцать третьего портвейна. Вова честно предлагал разделить с ним хабар, но никто шмурдяка не хотел, поэтому к концу дня операции из Вовиного сарая частенько раздавалось пение.

В Острогожске речка прямо в центре, выйти из автобуса на площади, пройти через рынок или спуститься под мост. Вова по пути с работы забегал на час – другой на берег и возвращался домой с уловом. А тут на работу не надо ездить, получается, и рыбалка не по пути.

Короче, потерялся человек. Так бы и угас мужик, да тут повезло – соседа Григорича тоже освободили от трудовой повинности. Григорич тоже не знал, что делать, до дачного бума девяностых было далеко, поэтому мужики объединились на почве любительской рыбной ловли. Вдобавок у Григорича был старый бобик, как раз для рыбалки самое то.

Ну и стали они по два, а то и три раза в неделю куда – то кататься, приезжали всегда с рыбой. Только одна загвоздка – Григоричу хотелось непременно выпить, поэтому с рыбалки он приезжал слегка раздраженный. Вова же, напротив, излучал блаженство настолько, что вечером не то, что составить компанию Григоричу, он ходить уже не мог. Обидно, понятное дело, впечатления от мероприятия смазаны.

Тут я сдал сессию и мужики взяли меня в оборот:
Виталик, у тебя права есть? Вова вытащил у меня сигарету из пачки, прикурил и хитро прищурился.
- Ну есть, а что?
- Ну все, хватит болтаться, студент. В пять часов завтра на рыбалку. Я опешил:
- Так у меня и удочек нет…
- Этого как грязи. Тормозок возьми с собой, приедем вечером.

Дома делать было нечего, ранним утром дымящий бобик уже тарахтел где – то в полях под Скорецким, на заднем сиденье мужики пытались разлить на ходу.
- Притормози, сынок, вот тут вот, да… Поехали. На месте выбросили барахло из уазика, мужики отправились к берегу, а я даже не стал разматывать удочки, сел у воды и рассматривал стрекоз.
- Студент, чего маешься?
- Ничего, дядь Вов, смотрю вот.

Нечего и говорить, что к обеду рыбаки дошли до кондиции. Мне пришлось собирать удочки и грузить их в машину. Всю обратную дорогу они орали, матерились и клялись друг другу в любви.  В салоне пахло пылью, табаком и какой – то кислятиной.
Сквозь вой и скрежет старого бобика Григорич прокричал:
- Вова, так есть секрет рыбацкий или нет?
- Есть, иди, скажу, - Липа обнял Григорича и что – то зашептал ему на ухо, машину бросало на ухабах, Григорич несколько раз выскальзывал из под Вовиной клешни, тот ловил его снова. Наконец Липа отпустил Григорича:
- Смотри только, никому!
- Клянусь, Володя, вот те крест!

На следующий день я узнал, что Вову ночью с инфарктом забрала скорая. Григорича жена посадила под домашний арест, теперь он курил на балконе с грустным видом. Любительская рыболовная артель распалась, так и не успев развиться.

Вову выписали, он снова занял место на скамейке у подъезда. Бледный и трезвый, крошил Приму пальцами – курить было нельзя. Про рыбалку не вспоминал даже, операция «Хрусталь» тоже осталась в прошлом, в гаражах копились и зарастали пылью пустые бутылки.

Липа занялся мелким ремонтом: старушки несли ему сгоревшие утюги и чайники. Работа не радовала, почему – то старушки без проблем расплачивались самогоном, а доставая из кошелька мятую рублевку, смотрели недобро.

Где – то в начале октября Липа решился. Инна Кондратьевна его отговаривала, он не послушал. Собрал свои манатки и поехал. Хватились его на следующий день, рюкзак лежал на Солдатском, прямо за общагой зоотехникума, где раньше привязывали лодки. Речка там мелкая, но тело так и не нашли, хоть и искали три дня. Через полгода Инна Кондратьевна насыпала холмик рядом с Ильичом на кладбище, к тому времени история подзабылась.

Я несколько раз спрашивал Григорича про Вовин секрет, но он ничего не помнил, да и немудрено, с такими возлияниями. Говорят, в тумане или в дождь некоторые рыбаки видели Липу, то он хромал в сторону плотины через заросли камыша, то в затоне забрасывал удочку. Только веры рассказчикам не было, потому что такого быть не может, сгинул – и все тут. Вот тебе и рыбий царь.