В стране золотых Будд и несбывшихся желаний

Глава первая. Бегство от красного морока.

Зима девятнадцатого года. Сибирь. Мороз, что пробирает до костей, вымораживает не только воду в реках, но и последние крохи надежды в сердцах. Борис Николаевич Волков, поручик, георгиевский кавалер, сжимал в окоченевшей руке винтовку, а в другой – заветный, истертый до дыр, портрет государя. Не за государя он теперь воевал, нет. За Россию, за ту, что была, за ту, что растоптали сапогами комиссары, за ту, что истекала кровью под красным знаменем.

Он помнил, как вчера, тот бой под Омском. Снег, окрашенный кровью, крики раненых, свист пуль, что рвали воздух, как злые осы. И тот комиссар, с глазами, полными фанатичного огня, что отбросил его, Бориса, раненого, от пулемета, как ненужную ветошь. Тогда, в том снежном аду, он поклялся: выжить. Выжить, чтобы рассказать. Выжить, чтобы не дать забыть.

И вот теперь, когда последние очаги сопротивления Белой гвардии гасли, как свечи на ветру, когда Колчак, Адмирал, чье имя было знаменем, пал, Борис Николаевич, вместе с горсткой таких же отчаянных, как он сам, пробирался к монгольской границе. За спиной – Россия, истерзанная, окровавленная, но все еще любимая. Впереди – неизвестность, чужая земля, чужие боги.

«И совсем, как тогда, под елью (Над бровями лишь новый шрам), - Ты меришь ногами келью, Что дали монахи нам.»

Эти строки, написанные им много лет спустя, в далекой Америке, всплывали в памяти, как обрывки старой песни. Тогда, в монгольских степях, кельей ему служила палатка, а порой и просто снежный сугроб. Но шрам над бровью, полученный от шальной пули, уже тогда был его верным спутником.

Глава вторая. Золотые Будды и горький хлеб эмиграции.

Монголия, Китай, Япония, Иран… Долгие годы скитаний, годы, когда каждый день был борьбой за выживание, когда каждый кусок хлеба был выстрадан. Борис Николаевич видел многое. Он видел золотые статуи Будд, что сияли в храмах, видел нищету и роскошь, мудрость Востока и его жестокость. Он впитывал в себя эти впечатления, как губка, чтобы потом, много лет спустя, выплеснуть их на страницы своей книги «В стране золотых Будд».

Он писал. Писал в газетах и журналах русской эмиграции, пытаясь донести до мира правду о том, что произошло в России, о том, что пережили те, кто не принял новую власть. Его слова были остры, как бритва, и горьки, как полынь. Он не щадил ни себя, ни других, рассказывая о предательстве, о трусости, о героизме и о безысходности.

«Сегодня, мгновенно тая, - Снежинки... О, в первый раз!.. И мы, за стеной Китая, О прошлом ведём рассказ...»

Эти строки, написанные им в Китае, когда за стеной Великой Китайской стены падал первый снег, были пронизаны тоской по родине, по той России, что осталась за спиной. Он и его товарищи, такие же изгнанники, как он сам, собирались по вечерам, вспоминали прошлое, делились новостями, что доходили до них из далекой России. Новости были скудны и чаще всего печальны.

Глава третья. Американская келья и портрет Адмирала.

Середина двадцатых годов. Борис Николаевич перебрался в США. Новая страна, новые возможности, но старые раны не заживали. Он нашел себе работу, обустроился, но душа его по-прежнему тосковала по России.

«Обыденность буден сжала, Как келья, былую ширь... На стене - портрет Адмирала Из книги "Колчак, Сибирь". И рядом с ним - твой Георгий, Символ боёв и ран...»

В его скромной американской квартире, где стены были увешаны не картинами, а скорее свидетельствами прожитой жизни, портрет Адмирала Колчака занимал особое место. Это был не просто снимок, а символ утраченной надежды, напоминание о той великой борьбе, что закончилась поражением. Рядом с ним, на почетном месте, висел его собственный Георгиевский крест – знак доблести, полученный в боях, символ тех дней, когда он верил в победу, когда каждый удар был направлен на защиту Отечества.

Но теперь, в тишине американского быта, эти символы прошлого казались призраками. Мир вокруг жил своей жизнью, забыв о тех, кто проливал кровь на бескрайних просторах Сибири. В городах, где он теперь жил, выставляли в морге неопознанных горожан – безликих, забытых, как и многие из его товарищей. Эта мысль, холодная и пронзительная, часто посещала его, когда он смотрел на портрет Адмирала.

«Как сон, помню: шли без счёта, И в небе - горящий шар... И труп мой от пулемёта Отбросил в снег комиссар...»

Эти строки, словно эхо из прошлого, возвращали его в тот самый день, когда он был на волосок от смерти. Горящий шар в небе – это, быть может, был прожектор, освещавший поле боя, или же просто отблеск пожара, охватившего деревню. А комиссар… Этот образ, с лицом, искаженным яростью, навсегда запечатлелся в его памяти. Он, Борис Николаевич Волков, георгиевский кавалер, был отброшен в снег, как ненужная вещь, как враг народа. Но он выжил. Выжил, чтобы нести в себе память. Память о России, о тех, кто сражался и пал, о тех, кто, подобно ему, был вынужден искать убежище на чужбине.

Он продолжал писать. Его книги и статьи были не просто литературным творчеством, а своеобразным завещанием потомкам. Он хотел, чтобы знали. Чтобы помнили. Чтобы не забывали о цене, заплаченной за идеалы, за родину, за ту Россию, которая навсегда осталась в его сердце, как несбывшаяся надежда, как вечный зов из страны золотых Будд и горького хлеба эмиграции. И пусть его келья теперь была в Америке, а не под елью в монгольских степях, душа его по-прежнему мерила шагами ту широту, что была когда-то его родиной.