Процесс. Глава 47. Мама

К матери я приехал не с пустыми руками. Мой портфель, туго набитая дефицитом, стоял на кухонном столе: консервы «Крабы», банка настоящего кофе, копченая колбаса, плитка шоколада, пачка масла. Продукты из спецмагазина, маячки того, что я всё ещё «при делах», что моё положение позволяет. Привозил это не для показухи, а из простого, животного чувства: должен её кормить. Она одна. Я — её единственная опора.

Она суетилась у самовара, пытаясь скрыть мою щедрость под маской привычного укора:
— Опять по своим магазинам лазил… Не надо было, Костенька.

Я игнорировал упрёк, выгружая продукты в буфет. «Надо. Я за тебя отвечаю».

Мы сели за стол. Я наливал чай, а сам пристально изучал её. Она постарела за последний год. Не просто поседела — осунулась, как будто из неё потихоньку выкачали воздух. Лицо сероватое, землистое, под глазами глубокие, тёмные впадины.

— Как самочувствие? — спросил я, отставив чашку. — Только честно.
Она махнула рукой, избегая моего взгляда:
— Ничего, сынок… возраст. Сердце пошаливает.
— Пошаливает, значит, — повторил я, и в голосе моём прозвучала сталь. Та самая, что бывает на допросе, когда чувствуешь, что тебе врут. —А конкретно?

Она замолчала, опустив глаза. Её молчание было красноречивее любых слов. Меня будто ударило под дых. Не болью, а бешенством. Бешенством на неё — за то, что молчала, на себя — за то, что не видел, и на весь этот проклятый мир, где старуха, пережившая царя и революцию, не может получить нормальной помощи.

— Мама. Я все вижу. Были приступы?
Она кивнула, всё ещё не глядя на меня. Шёпотом, как будто признаваясь в чём-то постыдном:
— Два. В декабре и на прошлой неделе. Скорая приезжала…
— И что? — перебил я, и мой голос уже налился холодной яростью. — Откачали и отпустили? К врачу ходила? Лечение назначили?
Она растерянно развела руками:
— В поликлинике талонов нет… Очередь на месяц вперёд… Говорят, все кардиологи заняты…

Всё. Этого было достаточно. Тот самый, давно знакомый механизм внутри меня щёлкнул и начал работать. Я встал, подошёл к чёрному дисковому телефону на стене. Голос мой стал ровным, безличным, тем самым служебным голосом.
— Поликлиника номер 25. Соедините с главным врачом. Немедленно.

Мать испуганно зашептала:
— Костя, не надо скандала… Я подожду…
Я жестом остановил её. В трубке послышался голос.

Я не стал представляться, не стал вдаваться в подробности. Я просто начал, отчеканивая каждое слово:
— У аппарата старший лейтенант госбезопасности Шахфоростов. Главврач? Слушайте внимательно. Гражданка Елена Ивановна Шахфоростова, проживающая по вашему участку, перенесла два инфаркта. В вашей поликлинике ей отказывают в приёме у кардиолога под предлогом отсутствия талонов.

Я сделал паузу, слушая что-то вроде оправданий, бормотание о загруженности, о нормативах. Это бормотание лишь подлило масла в огонь.

— Не перебивайте, — прошипел я, и голос мой стал тише, а значит, в его системе координат, — опаснее. — У меня только один  вопрос: куда деваются талоны? Их продают? Раздают «своим»? Или вы просто саботируете медицинскую помощь населению? Я сегодня же начну служебную проверку. Буду лично выяснять, куда и кому уходят эти талоны. И если найду хоть тень злоупотребления, вы и ваш завотделением отправитесь туда, где талонов на приём к врачу точно не понадобится. Поняли?

В трубке что-то залопотали, запинаясь. Предлагали записать на завтра, найти «окошко».

— Что? Принять завтра? — перебил я, и в голосе моём зазвенела ледяная насмешка. — Нет. Не надо. Необходимости в ваших услугах у моей матери больше нет. А вот у вас, товарищ главный врач, большие неприятности уже сегодня. Спокойной ночи.

Я положил трубку. Звук рычага прозвучал как выстрел.

В комнате воцарилась тишина. Мать смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными ужаса и… стыда? Стыда за меня? За методы? Мне было всё равно.

Я тут же снова снял трубку. Набрал другой, хорошо знакомый номер.

— Павел Андреевич? Константин. Да, прости, поздно беспокою. — Тон мой сменился, стал почти дружеским, деловым. — Слушай, нужна помощь. Матери моей… да, Елене Ивановне, срочно нужен хороший кардиолог, полное обследование, грамотное лечение. В районной — бардак, чуть не угробили. Можешь завтра устроить? В нашей поликлинике? Прекрасно. Буду признателен. В девять? Договорились. Спасибо, друг.

Я повесил трубку. Повернулся к матери. На её лице была не благодарность, а какое-то потерянное, беспомощное выражение. Она видела, как её сын, её мальчик, решает проблемы способом, от которого у неё, старой женщины, стынет кровь в жилах.

— Завтра в девять утра я за тобой заеду, — сказал я просто. — Будешь обследоваться у лучших врачей. Всё будет.

Она кивнула, без слов. Мы допили остывший чай. Я уехал, оставив её в тишине её маленькой комнатки, с банкой кофе и страхом перед моей всесокрушающей силой, которая теперь защищала и её.

На следующий день я привёз её в ведомственную поликлинику НКВД. Чистые, пустынные коридоры, никаких очередей. Врач Павел Андреевич, интеллигентный, умный, принял её с подчёркнутой внимательностью. Пока она обследовалась, он отвел меня в сторону.

— Константин, у неё серьёзно. Но поправимо. Спасибо, что привез. В районной бы затянули…
— Спасибо тебе, Паша. Я обязан.
Он помолчал, потом осторожно спросил:
— А в той поликлинике… ты там не очень уж… Они же, в основном, старушек там принимают…
Я посмотрел на него своими ледяными, не оставляющими пространства для сантиментов глазами.
— Они должны помнить, для чего существуют. Или их закроют. И мне плевать, кого они принимают.

Я не испытывал злорадства. Я не испытывал ничего, кроме холодного удовлетворения от решённой задачи. Проблема устранена. Привилегия моего статуса использована по назначению. В аптеке при поликлинике мне без лишних слов собрали все необходимые лекарства, хорошие, импортные. Я заплатил, не глядя на сдачу.

У подъезда я усадил мать в заранее вызванное такси. Подал ей портфель с лекарствами.
— Всё там. Чётко по инструкции. Я позвоню завтра. И не вздумай экономить или откладывать. Буду проверять.

Она взяла меня за руку, погладила её своей старческой, исхудавшей ладонью.
— Сынок… береги себя. Ты у меня такой… натянутый, как струна.

Я наклонился, поцеловал её в морщинистый лоб. На мгновение в глазах что-то дрогнуло. Потом выпрямился.
— Я в порядке, мама. Поезжай.

Такси тронулось. Я постоял, глядя ему вслед, поправил фуражку. Потом повернулся и твёрдым, привычным шагом пошёл по снежному тротуару, растворяясь в серой толпе. Проблема решена. Можно возвращаться к работе. К настоящей работе. К «процессу».