Записки сл-ля. Кн3. Горьк хлеб сл-ля. Краснодар-4

Во время службы в Краснодаре мне часто приходилось расследовать преступления, связанные с изготовлением, приобретением, хранением, перевозкой и сбытом наркотических веществ (ст. 224 УК РСФСР). Реже – с хищением наркотических средств.
В Краснодарском крае наркотики изготавливали из конопли. Край-то благодатный! Изготавливали и в «зонах» (здесь их тоже было много), и «на гражданке».
Оперативники рассказывали, как гашиш добывают в «женской зоне»: женщины-осужденные, направленные на сельхозработы, раздевались донага, смачивали тело водой и бегали по конопляному полю. Пыльца осаживалась на теле. Её просто потом соскабливали. Это был готовый гашиш.
«На гражданке» по полю гоняли лошадей, предварительно облив их круп водой.
Раз уж речь пошла о «женских» зонах, считаю нужным заметить, что мне не приходилось расследовать там преступления. Бог миловал. Я вообще неохотно «воевал» с женщинами. Мне всегда их было жалко. Но здесь я хотел отметить другой момент. Женщины более жестоки, коварны и безжалостны., чем мужчины. Оперативные работники предупреждали: если вдруг придётся что-то расследовать в женской зоне, то упаси бог оказаться там без должной охраны и уклониться от просматриваемых охраной маршрутов. Рассказывали о случае, когда завезли в зону какое-то имущество, и водитель-мужчина неосмотрительно отошёл куда-то от машины (а может, женщины заманили его). Три дня его искали, перетряхивали всю зону: просто невероятно было, где можно спрятать человека, и как они умудрялись его перетаскивать с места на место. Но через три дня его сами женщины «подбросили». Он едва дышал и, как говорят, на всю жизнь остался импотентом. Ему как-то перетянули шпагатом половой член (чтобы он был постоянно в возбуждённом состоянии) и непрерывно насиловали. Что здесь от правды, а что от вымысла, не берусь судить. Может, и присутствует преувеличение, но, в целом, уверен, дыма без огня не бывает.

Я довольно основательно ознакомился с жизнью и деятельностью «мужской» зоны в городе Хадыженске в связи с расследованием дела в отношении контролёра ИТК Мельникова. Его друг Шестухин организовал изготовление гашиша, а Мельников пытался пронести его в «зону» для продажи отбывавшим наказание осужденным, но был задержан.
Несколько дней я «работал» в зоне по делу. А поскольку был очень любознательным, то оперативные работники посвятили меня во многие аспекты своей деятельности. Подарили мне словарь уголовного жаргона (этот словарь издало Краснодарское Краевое управление исправительно-трудовых учреждений МВД СССР).

И ещё одно дело «в зоне» мне пришлось расследовать. Это дело в отношении контролёра ИТК в городке Усть-Лабинске прапорщика в/ч 6542 Третьякова. Но здесь речь шла о взятках. За взятки он передавал в «зону» осужденным деньги. Там довольно крупный товарооборот (и денежный тоже) происходит. Во время «шмонов» (обысков) изымались значительные суммы (до нескольких миллионов рублей). Здесь всё (или почти всё) можно купить, помимо магазина, лишь бы были деньги. Не только продукты и промтовары, но и различные услуги. Сексуальные, в том числе. И «встречу» организуют с работницами пищеблока или медсанчасти. И сами контролеры, и охранники-женщины (они есть и в мужских зонах) «подсуетятся». Самая распространённая (дешевле других) из таких услуг, это когда охранница позволяет «зэку» из-за решётки руками «лапать её» («шуровать руками за пазухой» или под юбкой). Короче, здесь свой мир, своё хозяйство и свои способы «подработки».

Что меня поразило при расследовании преступления Третьякова – у него в пособниках был заместитель секретаря комитета комсомола Усть-Лабинского районного объединения «Сельхозтехника» по идеологической работе Стадник М.Л.
Последний, занимая столь ответственное положение, не только не отговорил Третьякова от совершения преступления и не сообщил о готовящемся преступлении в соответствующие органы, но даже помогал Третьякову осуществлять преступные намерения. Вместе они ездили в город Кропоткин к родным осужденного Кикиева, где, представившись работником исправительного учреждения, Стадник требовал от родителей Кикиева деньги в сумме 2 тыс. рублей (огромные по тем временам деньги) для передачи сыну в зону. Он же дал согласие Третьякову, чтобы на его (Стадника) адрес родные осужденных пересылали деньги для передачи в «зону».
Информацию о поведении Стадника М.Л. я направил для соответствующего реагирования первому секретарю Усть-Лабинского РК ВЛКСМ. Ответа не последовало. Система уже начинала разлагаться. Пройдёт десять лет и страна (СССР) рухнет и распадётся как раз из-за разложения партийной (и комсомольской) элит снизу доверху (или сверху донизу).

Вспоминается забавный момент из моей командировки в роту конвойного полка, где служил Третьяков (где-то в районе посёлка «Двубратский» на границе с Адыгеей).
- Там такой хозяйственный командир роты! У него такое большое поголовье свиней, и он так научился заготавливать сало! Пальчики оближешь! И командир полка ему разрешил выписывать (отпускать) сотрудникам сало. – Пел соловьём выделенный мне от конвойного полка дознаватель майор (какая-то хохлацкая фамилия). – Я у него попрошу сала. Хочешь, и для тебя попрошу.
- Да, я его знать не знаю. И потом, как это сало оплачивать?!
- Да, не заморачивайся ты!
Приехали, обсудили служебные вопросы. Командир роты приглашает на чай.
- Ты салом гостя угости! – Просит дознаватель.
- Солдат! – кричит командир роты повару. – Неси сало!
Тот приносит маленькую тарелочку, а на ней несколько кусочков сала. Я на это сразу обратил внимание (командир роты – хохол, значит скопидом) и к салу не прикоснулся.
- А чего Вы не берёте сало?! – удивился хозяин-капитан. – Не хотите? (и, обращаясь к повару) - Так, солдат, убирай сало!
Уже я не удивился, когда дознаватель пришёл к машине разъярённый:
- Сволочь жадная! Отказал!
- Да, купите Вы себе на рынке!
- Вы не пробовали. У него такое вкусное сало.

А Третьяков получил 6 лет лишения свободы.

Моё письмо в Развильное (22.02.81 г.):
Здравствуйте, мама, папа, Сергей!
Привет Сане и Татьяне!
Приближается время моего отпуска.
Прокурор старается, как можно больше, выжать из меня, пользуясь этим. Я же лишнее перерабатывать уже не хочу, надоело. На этой почве отношения у нас в последнее время обострились (он не может мне простить того, что я не выхожу на работу в выходные и не остаюсь на работе после 18 часов).
Однако, отпуск у меня по медицинским показателям, поэтому, думаю, он не решится сорвать его. Единственный вопрос – когда он меня направит в отпуск. Я бы хотел уйти 6 марта и уехать в Ригу поездом (самолётом не хочу) через Москву. А если так, то вам надо приехать либо 5 марта, переночевать, а вечером 6 марта уехать (в этом случае мы выезжаем в Москву утром 7 марта). Если Сергею нельзя пропускать два рабочих дня, то можно приехать утром 6 марта, днём отдохнуть, а вечером уехать с Денисом.
Редуктор Сергею я ещё не купил, так как до сих пор они не поступали в магазин, но я не забывал о нём, постоянно напоминал, и мне сейчас сообщили, что контейнер в магазин пришёл, и после 28 февраля редуктор можно будет купить. К вашему приезду я постараюсь это сделать.
Никакого, мам, твоего письма, кроме последнего (на которое отвечаю), мы не получали. Отвечаю на письмо поздно, так как находился в командировке в г. Майкопе.
Вот, собственно, и всё, что хотел сообщить.
До встречи перед отпуском.
До свидания.
Толик

 

 

Санаторно-отборочная комиссия при гарнизонной поликлинике 2 марта 1981 года поставила мне диагноз «хронический гастрит с пониженной кислотообразующей функцией, хронический спастистический колит вне обострения, нейроциркулярная дистония по гипертоническому типу».
Время, конечно, было явно некурортное. Очень холодно и ветрено. Но летом я попаду в санаторий только через пять с лишним лет. Сообразно табелю о рангах: «На дворе январь холодный – в отпуск едет Ванька-взводный; солнце жарит и палит – в отпуск едет замполит; вечно грязный, позже всех в отпуск едет зампотех».
Я радовался и этому. Я впервые был в санатории. Впервые был в Прибалтике. И там, действительно, было здорово. Так хорошо (а мы были рядовыми пациентами) с нами ни в одном санатории больше не обращались.

Письмо Татьяны в Развильное (23.04.1981 г.):
Здравствуйте мама, папа! Доехали мы нормально. С первых же дней завалили Толика делами. Вчера пришёл уставший, видно ещё давление. Сейчас комиссия. Долбают. Только и ходят по кабинетам, следят, чтоб раньше не ушёл.
То, что он обещал для Сергея, Толя купил и принёс домой.
Дениска мотается весь день. К нему друзья да подруги ходят. В субботу идём в цирк, он так ждёт этого дня. Петрушку я, как приехала, посадила. Спасибо. У нас теперь маленький огородик. Деня сам поливает…

20 апреля 1981 года, сразу по выходу из отпуска, я получил в производство уголовное дело по обвинению казначея кассы взаимопомощи в/ч 74216 Бражниковой Д.Н. в совершении преступления, предусмотренного ч. 3 ст. 92 и ст. 175 УК РСФСР.
Во время моего отпуска дело ждало меня, ибо никто не хотел за него браться. Всю документацию кассы Бражникова сожгла, как только в отношении неё началась проверка. Что дальше делать, никто не знал.
Семь месяцев я занимался расследованием этого хищения, и Майкоп стал для меня домом родным. Сын Денис так и спрашивал: «Папа, ты опять уезжаешь в твой Коп?».

Майкопская дивизия была «кадрированной», то есть с ограниченным солдатским составом. Техники было на три состава (ещё на одну дивизию и бригаду), а обслуживать её было некому. Этим, отчасти, и объясняется большое число происшествий там.
По поводу армии надо понять одну очень важную вещь.
Существующая к началу тотальной (то есть по настоящему большой) войны армия, как показала история (и мировая, и российская), выиграть войну не может. И никогда не выигрывала. И в первой мировой войне, и в Великой Отечественной войне. Несмотря на серьёзную численность наших Вооружённых сил (например, на 22 июня 1941 года в приграничных округах у СССР была армия численностью 2,8 млн. человек, а всего общая численность Вооружённых сил составляла 5,5 млн. человек). В обоих этих случаях кадровая армия «выбивалась» противником, то есть почти полностью уничтожалась в боях в течение первых нескольких месяцев войны.
Но эти месяцы были очень нужны, чтобы провести мобилизацию, призыв в Вооружённые силы, чтобы сформировать новые дивизии, чтобы перестроить заводы на военные рельсы на выпуск вооружений.
Так вот, все войска мирного времени, вместе почти со всей находящейся в них техникой уничтожались в течение очень короткого времени в начале войны.
Поэтому армия мирного времени скорее всего должна называться так: «Армия прикрытия мобилизации». Это её функция – гарантированно выстоять, пока идёт мобилизация, и не умереть до момента её окончания. Это на самом деле очень много, но это всё, что может эта армия. К сожалению, в большой войне она на большее просто не способна физически.
Поэтому и в первой, и во второй мировых войнах громили противника и добывали победу те самые простые рабочие, крестьяне, инженеры и т.д., которые в мирное время сами кормят и содержат ту армию, которая должна выполнить свою главную задачу – дать время мобилизовать страну.
Так будет и в третьей (не дай Бог, конечно, тьфу-тьфу-тьфу…) войне.
Мобилизационная способность страны создать новую армию вместо «выбитой» в первые месяцы войны, обеспечивается кадрированными частями.
Что такое «кадрированная» часть, например, полк?
Это воинская часть, в которой имеется почти полный состав офицеров. На складах хранится полный комплект вооружений полка. А вот солдат очень мало, только столько, чтобы охранять склады и обслуживать пункты связи и т.д. То есть кадрированный полк – это образно говоря, скелет полка с нервной системой. А вот мышцы, кожу, кровеносную систему и прочие анатомические части для получения боеспособного организма полк в чрезвычайных обстоятельствах (война или преддверие войны) получает в течение 3-7 дней путём срочного призыва на военную службу контингента через военкоматы именно в той местности, где расквартирован кадрированный полк. В результате через неделю получается боеспособная часть.
Оставшаяся часть офицеров формирует из запасников (офицеров и солдат) новый полк. И, наконец, когда и этот полк уйдёт на фронт, на базе оставшейся техники и офицеров формируется ещё одно воинское формирование.
Что касаемо нашей «Майкопской» дивизии (а также тогдашних Буйнакской артиллерийской, Волгоградской и Новороссийской мотострелковых), то после её отмобилизования и отбытия на фронт, формируется новая дивизия, а после ухода на фронт и её, формируется бригада.
Сейчас много говорится о «неподъёмности» мобилизационной составляющей армии. Дескать, достаточно иметь просто хорошую контрактную армию. Резко сокращено в армии количество офицеров, полностью ликвидируются прапорщики, сокращается численность Вооружённых сил. Меняется система управления войсками. При этом якобы повышается качество оставшихся соединений.
А одновременно уничтожается мобилизационная способность страны, уничтожаются кадрированные части.
Конечно, в случае необходимости мобилизация может осуществляться и путём формирования новых частей (а не только развёртывания кадрированных частей). Для их успешного формирования берут часть офицеров, которые служат в армии к моменту начала мобилизации. В дополнение к такому костяку офицеров призывают офицеров запаса, солдат запаса. Без костяка офицеров мобилизация невозможна. Но без «скелета и нервной системы», как это есть в случае с кадрированными частями, всё, что будет призвано, будет просто «мясом». Конечно, и это «мясо» в течение 6-8 месяцев можно довести до какой-то минимальной кондиции, напоминающей слабобоеготовое сборище вооружённых людей. Будут ли только у нас эти 6-8 месяцев?

Моё почти постоянное нахождение в Майкопе было очень удобно и руководству прокуратуры (в Майкопе всегда что-то случалось, и на месте всегда был знающий и добросовестный офицер) и командованию (всегда можно было привлечь для выполнения каких-либо профилактических мероприятий, для консультаций и т.п.). Но это надоедало мне. «Своей» работы всегда хватало. Однажды на этой почве даже случился конфликт. Мои «друзья» в прокуратуре воспользовались им, чтобы «показать мне зубы». Я, будучи не вполне здоровым, приехал выполнить комплекс мероприятий по делу Бражниковой. И в Краснодаре оставалась работа, поэтому торопился уехать. Уже взял билеты на автобус и зашел в офицерскую столовую пообедать перед автобусом, как меня нашел работник особого отдела:
- Слушай, обнаружено проникновение в склад медицинского имущества. Пойдем, осмотришь.
- У меня через полчаса автобус. Своей работы в Краснодаре полно, а проникновение в склад – это серьёзно, тут надо напряжённо поработать. Ты обеспечь охрану места происшествия и звони в военную прокуратуру: пусть шлют следователя, который осмотрит место происшествия и по горячим следам выполнит, хотя бы первоначальные, следственные действия и организует розыск преступников. Это дня два-три работы.
- Случай, давай это сделаешь ты!
- Да на хрен мне это нужно?! Я не дежурный следователь! И в производство это дело мне не дадут! Надо заканчивать дело Бражниковой, а по нему работы – непочатый край. В общем, будь человеком! Ты меня не видел, звони в Краснодар!
Но когда это особисты были людьми?! Он позвонил в прокуратуру, рассказал, как нашёл меня, и как просил организовать расследование, а я уехал. Кривобоков, который оставался за прокурора, потребовал от меня ехать в Майкоп обратно. Ну, понятно, никому такой работы не хотелось. Я принёс ему справку об освобождении от исполнения служебных обязанностей в связи с болезнью и пошёл домой «болеть», раз уж со мной решили поступить так непорядочно. Понравилось им, видишь ли, чтобы кто-то на высшем уровне всё делал в своё личное время и в ущерб себе. Но мне это решили «не прощать». Поскольку наказывать меня было не за что, решили судилище устраивать по партийной линии (на собрании), то есть подвергнуть так называемой «товарищеской критике». Об этом позднее.

А в Майкоп тогда направили человека, который меньше всего для этого подходил. Все нашли повод не выезжать в Майкоп. И тогда туда направили недавно прибывшего, но давно служившего в юстиции капитана Абдурахманова. Он долго добивался перевода по службе с Северного флота в Дагестан, но в Дагестане выдержал всего два месяца, после чего попросился снова его куда-либо из Дагестана перевести. Мало того, что денег стало не хватать, ибо весь аварский «кутум» считал своим долгом останавливаться у него и ничего при этом не платить. Но они стали требовать, чтобы он развёлся со своей русской женой и женился на «своей» дагестанке. Это было уже чересчур. Он не выдержал.

О его методе работы рассказывали анекдоты. Он брал преступника упорством:
- Ну, давай рассказывай, как ты украл.
- Да, не воровал я.
- Ну, как же нет! Мы же знаем, что это ты!
- Нет, не я.
- Ну, ну, не ты, а кто же ещё?!
- Да, вы и ищите.
- Вот мы и нашли.
Такая перепалка могла продолжаться и два, и три часа, до тех пор, пока у солдатика сдавали нервы и он не заявлял:
- Да, хрен с тобой! Я украл, пиши.

Как-то уже в Краснодаре ему поручили рассмотреть заявления двух девушек об изнасиловании. Группа ребят, среди которых был и офицер-отпускник, пригласили их к кому-то на дачу. Там девушек и изнасиловали. Они подали жалобы в милицию, милиция переправила их заявления нам в прокуратуру. Его поручили рассматривать Абдурахманову. Стол Абдурахманова располагался в самом большом кабинете (№ 5). Там «дислоцировалось четыре следователя. И вот все сидят на своих местах, у каждого по одному или два (очная ставка) человека на допросе, и Абдурахманов начинает расспрашивать девушек, что же с ними произошло. Не удивительно, что уши всех присутствующих тянутся именно туда, к столу, где работал Абдурахманов (а тот не удосужился позаботиться о другом, более подходящем, месте общения с девушками). Те смущаются (особенно одна там была хорошенькая, её все взглядами просто пожирали), но Абдурахманов на это внимания не обращает. Тупо уставившись в лицо бедной дивчине, он предлагает:
- Ну, рассказывайте, что у Вас произошло!
Та, краснея и сбиваясь, старается поскорее рассказать о своём горе. Умолкает и ждёт реакции следователя. Тот молчит, уставившись на неё, затем изрекает:
- Ну, ну, я Вас слушаю. Продолжайте!
Та теряется. Вроде бы всё рассказала. Что надо следователю ещё, она не понимает. К исходу дня она забирает своё заявление об изнасиловании, и Абдурахманов этому не препятствует. Ребята (из кабинета № 5) шутят: «Завтра и другая заберёт!» И оказываются правы. И вторая девушка не выносит пытки. Дела в итоге нет. Льва Петровича это почему-то устраивает. Видно, офицер-насильник какой-то блатной оказался, а у девушек надлежащей защиты не оказалось. Они натерпелись позора на даче, затем в прокуратуре и посчитали, что этого им достаточно. Короче, в правосудие они не поверили. Я был занят Бражниковой, иначе бы дело было моё, и оно бы пошло в суд.

О скандальности Абдурахманова ходили легенды. Например, такая. Николай Михайлович Шиленко (военный прокурор «целинной» прокуратуры, а затем военный прокурор Новочеркасского гарнизона) не мог слышать даже упоминания об Абдурахманове. Они оказались в одной компании в ресторане «Кавказ» в одноименной гостинице (рядом с домом, где жил я, и где жил также Абдурахманов) по поводу завершения «целинной» эпопеи. Естественно, выпили. А неестественным было то, что Абдурахманов умудрился с кем-то поскандалить. Вызвали милицию, те Абдурахманова хотели задержать. Ребята стали «отбивать» товарища, уговаривать милицию порешить дело «миром», и как-то упустили момент, как Абдурахманов исчез. И вот милиция уже уезжает, а в ресторан при полном параде (в парадном кителе «капитан-лейтенанта», с кортиком и при всех медалях) заявляется виновник происшествия, с вызовом вопрошая: «Это кто меня тут пытался задержать?!». На этой сцене рассказ у Шиленко Н.М. каждый раз прерывался, и он начинал повторять лишь одно и то же: «Ну, дурак! Ну, дурак!». Короче, досталось тогда Николаю Михайловичу стресса: «Я с ним больше никогда за один стол не сяду!»

В Майкопе Абдурахманов повёл себя вполне прогнозируемо. Послушно выехал туда, неделю пробыл там, «терроризируя» командование, пока оно не заявило, что из хранилища ничего не пропало. И опять, дела не было, и прокурор остался доволен. «Висяк» ему был ни к чему, а на меня повесить дело было нельзя, я «вытягивал» дело Бражниковой: и ВП СКВО и ГВП отслеживало ход следствия по этому делу.
В свете изложенного неудивительно, что Абдурахманов умудрился получить должность старшего следователя и, соответственно должности, звание «майора юстиции». Это было уже после моего отъезда на Дальний Восток. Видно «работа» Абдурахманова устраивала руководство прокуратуры. Он был необходим.
У меня с ним каких-либо отношений (даже чисто служебных) не было, даром, что он был из Дагестана, где я до этого прослужил несколько лет. Как-то мы с ним «не пересекались». Ни хорошего, ни плохого не было.

Но вернусь к делу Бражниковой. Она была серьёзным противником: умная, волевая. С мужем-военнослужащим она объездила много гарнизонов. Работала делопроизводителем, а на острове Итуруп (Курилы) около трёх лет работала старшим секретарём в военной прокуратуре Итурупского гарнизона. То есть она знала наши методы работы, знала слабые места. Рассчитывала «потянуть» следствие, как можно дольше, а дальше руководству прокуратуры самому надоест иметь эту «тягомотину» (её дело) на руках, и оно само постарается как-то это дело «закрыть». Она и «травилась» во время следствия, и проблемы со здоровьем разыгрывала. Только бы мы (следствие) от неё отступились. Но я терпеливо делал своё дело. Я допросил десятки людей, изъял «на стороне» (в банке) ещё сохранившиеся финансовые документы, что позволило нам (группе квалифицированных ревизоров финансовой службы СКВО) восстановить учёт по кассе и определить размер причинённого действиями Бражниковой ущерба – более 5 тыс. рублей (довольно большие для того времени деньги, денежное довольствие офицера за несколько лет службы, легковой автомобиль можно было купить).
Попутал её, как говорится, бес, который «в ребро», когда «седина в бороду». Не хотелось ей «стареть». Хотелось продлить, насколько возможно, молодость или то, что она под этим понимала.
Пьянка, молодые (моложе её) мужчины-офицеры, которых надо поить и кормить, делать подарки. А где на это взять деньги?! Вот и напросилась сама принять кассу взаимопомощи, тем более что ранее, в одном из гарнизонов, она уже была казначеем в кассе взаимопомощи. Пять лет эта касса была для неё арсеналом, откуда она брала деньги на весёлую жизнь. Документы подделывала, от ревизий уклонялась. Помогали ей в этом её собутыльники-начальники (и любовники по совместительству). Муж от неё ушёл. Дети тоже жили отдельно и осуждали поведение матери.
Странно, но мне её было жаль. Я чувствовал вот это «Снегопад, снегопад, если женщина просит, бабье лето её торопить не спеши…». С плохо скрываемым презрением относился к «коту» майору Бабурину, который принимал от своей стареющей любовницы подарки и угощения, не желая знать, а откуда у неё на всё это средства. Да его и сослуживцы-офицеры осуждали.
Но моя жалость к Бражниковой никак не сказалась на качестве работы. Я доказал её вину и добился от неё правдивых показаний. Единственное, что я так и не сделал, хотя от меня этого настоятельно требовало руководство, я не арестовал её. Я был уверен, что это не требуется: она никуда не убежит, счёты с жизнью сводить не будет и помешать рассмотрению дела в суде никак уже не сможет. Я оставлял ей возможность получить по суду наказание, не связанное с лишением свободы. Но, увы, суд её сразу же арестовал, а потом ещё «впаял» шесть реальных лет лишения свободы и на три года лишил её возможность занимать материально-ответственные должности.

В мае 1981 года в моём производстве было уголовное дело по обвинению младшего сержанта запаса 1027 ОАБ Скородинского М.Н., совершившего умышленное убийство своего сослуживца рядового запаса Нетребенко из-за сложившихся между ними неприязненных отношений.
Дело само по себе никакой сложности не представляло. А запомнилось оно мне в связи с тем, что во время его расследования я впервые и как-то абстрактно, как что-то не вполне реальное подумал о возможности своей службы в Москве.
Дело в том, что Скородинскому (еврею по национальности) единоверцы (кто, не знаю, но явно не родители) наняли адвоката из самой Москвы (тоже еврейку, кстати). Очень шустрая была дамочка и с какими-то знакомствами в Военной коллегии Верховного суда (и в Главной военной прокуратуре). По крайней мере, неоднократно об этом упоминала.
Между нами сразу сложились какие-то неформальные отношения, довольно уважительные и бесконфликтные. Неоднократно она мне заявляла: «Я Вас заберу с собой!», - как бы подчёркивая, как высоко она меня ценит. Я понимал, конечно, что это шутка. Но, как известно, в каждой шутке есть доля шутки. «Чем чёрт не шутит! А вдруг она обо мне замолвит слово где-то там вверху, и меня, действительно, переведут в Москву!» - так порой думал я. Мечтать-то человеку запретить нельзя! Да и вообще приятно, когда тебя высоко ценят и говорят приятные слова, не требуя от тебя ничего взамен.
Помню, зашёл у нас разговор о той жестокости и злости, которые ещё встречаются в армии, что здесь армия ничем не отличается от «гражданки». Она сказала, что-то типа того, что человек порой бывает, как скотина». Я с ней нее согласился: зачем, дескать, Вы обижаете животных?! Человек порой бывает гораздо хуже «скотины» и процитировал ей в качестве примера стихотворение Мусы Джалиля «Волки»:

     Люди кровь проливают в боях:
     Сколько тысяч за сутки умрет!
     Чуя запах добычи, вблизи
     Рыщут волки всю ночь напролет.

     Разгораются волчьи глаза:
     Сколько мяса людей и коней!
     Вот одной перестрелки цена!
     Вот ночной урожай батарей!

     Волчьей стаи вожак матерой,
     Предвкушением пира хмелен,
     Так и замер: его пригвоздил
     Чуть не рядом раздавшийся стон.

     То, к березе припав головой,
     Бредил раненый, болью томим,
     И береза качалась над ним,
     Словно мать убивалась над ним.

     Все, жалеючи, плачет вокруг,
     И со всех стебельков и листков
     Оседает в траве не роса,
     А невинные слезы цветов.

     Старый волк постоял над бойцом.
     Осмотрел и обнюхал его,
     Для чего-то в глаза заглянул,
     Но не сделал ему ничего...

     На рассвете и люди пришли.
     Видят: раненый дышит чуть-чуть.
     А надежда-то все-таки есть
     Эту искорку жизни раздуть.

     Люди в тело загнали сперва
     Раскаленные шомпола,
     А потом на березе, в петле,
     Эта слабая жизнь умерла...

     Люди кровь проливают в боях:
     Сколько тысяч за сутки умрет!
     Чуя запах добычи вблизи,
     Рыщут волки всю ночь напролет.
     Что там волки! Ужасней и злей
     Стаи хищных двуногих зверей.
                (1943)

Она опешила:
- Это Вы что, специально для меня выучили, чтобы поразить меня?!
- Зачем?! Мои любимые предметы ещё со школы – история и литература. Интересуюсь ими до сих пор. И это стихотворение мне понравилось ещё в школе, а память у меня прекрасная.
Она недоверчиво посмотрела на меня, а потом изрекла: «Всё! Решено! Я Вас забираю ТУДА!»
Не скажу, что совсем не поверил. Но никаких кадровых подвижек так и не произошло. Забыла адвокатесса о своих обещаниях, не смогла выполнить обещанное или просто и не думала выполнять, не знаю.
Серьёзно о переводе в Москву я задумаюсь через тринадцать лет и ещё через два года я в Москве буду.


 
На снимке Татьяна и Денис 28.05.1981 г.
В июне 1981 года в Ленинграде проводилось Всеармейские сборы лучших военных следователей органов военной прокуратуры. В числе трёх представителей от СКВО был на этом совещании и я.
Очень интересные сборы. Хорошо подготовленные, с демонстрацией фильма, специально созданного ГВП для отрабатываемой на сборах темы по следственной криминалистике и тактике. Была организована и экскурсия по Ленинграду.
Мне там была вручена почётная грамота Главного военного прокурора «за достигнутые высокие показатели в следственной работе, добросовестное исполнение своего служебного долга и активное участие в мероприятиях по предупреждению правонарушений». Вручал грамоту сам генерал-полковник Горный А.Г. Каждому участнику сборов была вручена книга Горного - комментарий к Закону о воинских преступления с его дарственной подписью.
Участие в сборах потом положительно сказалось на моей дальнейшей службе. Со многими из участников совещания я впоследствии встречался по работе, и то, что мы когда-то виделись на сборах и были запечатлены на общей фотографии, располагало к общению. Сказывалось участие на сборах и на оценке меня («А, ну, конечно, он же был на Всеармейских сборах лучших следователей военных прокуратур!»).

По итогам сборов проводилось фотографирование. Умные люди знали важность этого «действа» (зафиксировать себя в лучшем ракурсе и поближе к руководству). Я же задержался у книжного киоска в фойе, и мне досталось место в последнем ряду. Меня едва видно (одна голова). Но, тем не менее.
Итак, в первом ряду, в центре, сидит генерал-полковник Горный А.Г..
2-й ряд:
- второй справа – Петя Юкиш (вот кто подсуетился), мой однокурсник по университету, встретился с ним во Владивостоке в апреле 1983 года, потом вместе будем служить в ВП ДВО;
- 3-й справа – Коля Степаненко, встретимся в Хабаровске, он будет там помощником военного прокурора Хабаровского гарнизона;
- пятый справа – Юра Яковлев (у этого человека - нюх на конъюнктуру), встретимся в 1984 году на Дальнем Востоке (в ВП Сковородинского гарнизона, где он будет заместителем прокурора гарнизона), а потом – в Главной военной прокуратуре в Москве (здесь он будет заместителем Главного военного прокурора по следствию и моим начальником);
- шестой справа – Толя Дзадзиев (встретимся на Дальнем Востоке и в ГВП, он, по старой дружбе, поможет мне получить мою нынешнюю квартиру),
- восьмой справа – Володя Матус, вместе будем служить на Дальнем Востоке, потом в Главной военной прокуратуре;
- тринадцатый справа – мой сослуживец по Махачкале Анатолий Тумбасов, встретимся потом в Главной военной прокуратуре; он представлял СКВО от ВП Ростовского-на-Дону гарнизона;
- девятнадцатый справа – Володя Перваков; он тоже представлял наш округ от ВП Новороссийского гарнизона, будет служить и в ГВП;
3-й ряд:
- десятый слева – Карловский Михаил Петрович, встретимся в ГВП, где он будет кадровиком;
4-ый ряд:
-седьмая голова слева – выпускник нашего университета, мой будущий начальник по ГВП Шеин Виктор Степанович;
- десятый слева – я,
- двенадцатый слева - Евтушенко, встречались по его работе «на целине»,
- семнадцатый слева – мой будущий начальник по ВП СКВО (начслед округа в 1988-1992 гг. Казак Александр Николаевич;
- восемнадцатый слева – Дорофеев, встретился в конце 1987 года на курсах по усовершенствованию следственных работников в Ленинграде,
- тридцать седьмой слева – будущий начслед ВП Московского военного округа Нагибин.
Это те, которых помню и с которыми общался более плотно.

 


 

Письмо Татьяны в Развильное (17.06.1981):
…Вчера приехал Толя. Он ездил в Ленинград на совещание. Был неделю. Привёз грамоту от Главного военного прокурора генерала Горного за хорошую работу. Книгу с автографом Горного…
Дениска ходит в садик. На три дня ездили к соседям на дачу с ночёвками. Денис из речки не вылазит. Вода очень тёплая. Все загорали. Мама с Васей приехали. Уже у нас две недели, а Деня с Васей не скучает. То борются, то верхом на Васе ездит. Скучать некогда…

Комментарий: Мы к двум соседям ездили на дачу. К Левкии Васильевне (соседка по лестничной площадке) в станицу Марьинская и к соседям по этажу (Краснодар, ул. Коммунаров, 209, кв. 102, Шевченко Николай Васильевич и Тамара Николаевна.
Шевченко Н.В. в прошлом служил в краевом военкомате и был заместителем краевого военкома. Очень амбициозный и высокомерный человек. Такой же была и его дочь Татьяна (в замужестве Иваненко). Её муж Женя, тоже военнослужащий, строитель, был хорошим парнем. Но в семье Шевченко его не считали ровней и постоянно указывали ему на «место». Уже после нашего отъезда из Краснодара Женя на одном из строительных участков сошёлся с местной кухаркой. В ней он нашёл то, что не находил в жене: тепло, ласку, заботу, и решил оставить семью. Какой это был удар для Татьяны. Она пережила жуткую депрессию. Писала нам в Хабаровск пессимистические письма. Даже стихи стала сочинять. Что-то о собаках. Запомнились слова, что «люди тоже псы, только одни псы бродячие, а другие домашние». Она бросилась активно бороться за мужа. Писала в партийные органы, командованию, чтобы мужа образумили и вернули в семью. Короче, Женя остался в семье. Но теперь уже Татьяна не оставляла мужа одного, и после перевода его по службе в Приморско-Ахтарск, поехала за ним туда. Оттуда писала нам письма и приглашала в гости «хоть ненадолго». У них родился второй ребёнок - замечательная девочка Катенька («Катёнок»), Татьяна Иваненко присылала моей Татьяне семейную и детей фотографии.
С моей Татьяной они дружили. Татьяну она равной признавала. Дружили и наши дети (Денис и «Аимка» - Маринка). Летом несколько раз мы ездили все вместе к ним на дачу.
По старой памяти я зашёл к ним, когда приехал на судилище надо мной в Краснодар во «второй Махачкалинский период» (январь 1993 года). Тамара Николаевна, она проще и душевнее всех в семье, прониклась моими проблемами, жалела меня, расспрашивала, предложила оставаться на ночлег.
Николай Васильевич воспринял меня совсем по-другому. Моё служебное положение пошатнулось, а вслед за этим изменилось и его уважительное отношение ко мне. Моими проблемами он не интересовался. Сочувствия не высказывал. Прямым текстом спросил меня: «Ну, Вы же где-то ещё числитесь?! Вам денежное содержание ещё выплачивают?! Гостиницу-то можете оплатить?!». Я его понял, и задерживаться у них не стал.
Вот так в трудную минуту проявляется сущность человека.

Летом в 1981-1982 годах мы (офицеры прокуратуры) неоднократно в выходные дни выезжали семьями к морю в районе посёлка Джубга. Заказывали в одной из частей автобус или ехали на нашей ПКЛ-передвижной криминалистической лаборатории. Приезжали на территорию пограничной заставы, свободно располагались на пляже (остальных, желающих пристроиться, пограничники отгоняли, то есть место было для избранных), купались, объедались привезёнными продуктами. А детям какое было раздолье!
 
На снимке я и на пляже с книгой. Всё время старался расширить свой кругозор, узнать что-то новое.
 
На этом снимке по центру – водитель-солдат. Правее него мой сын Денис. Далее Татьяна с Костей Копалиным на коленях. За ней видна голова Копалина Леонида, рядом его жена Люся. За ней – помощник военного прокурора гарнизона майор Кузьмин, левее него – Юра Полиниченко.
 
На этом снимке по центру – мой сын Денис, правее него – моя жена Татьяна, далее два офицера из «целинной» прокуратуры, Коля Дикий, его жена (спиной к фотографу). Левее Дениса – Полиниченко, ещё левее – Чернобай, его девушка, девочка-дочка кого-то из «целинных» офицеров.
 
На этом снимке Деничка что-то загрустил. Наверное, Татьяна из моря выгнала.

 
Слева направо: моя жена Татьяна, далее – офицер-целинник, жена Дикого, сам Дикий и Полиниченко.
 
На этом снимке по центру - Коля Дикий с женой. На заднем плане по центру – Полиниченко и Чернобай. Левее Чернобая его девушка. А правее Полиниченко - мой сын Денис и моя жена Татьяна (оба спиной к аппарату)
   
Дети: мой Деня, левее него Костя Копалин и девочка-дочь офицера-целинника.
 
Здесь по центру – моя жена Татьяна, сын Денис и Полиниченко.

 
На фото по центру: я фотографирую свою жену Татьяну. У неё на коленях Костя Копалин. Сам Копалин – левее, ещё левее - Люся Копалина, рядом с ней майор Кузьмин. Сын Денис сидит справа от Татьяны.