Любаша. Часть 5

ЧАСТЬ 5. ПРЕДЧУВСТВИЕ ЧУДА

— Люб, ты так посвежела в последнее время! Молодчинка! — улыбнулась бухгалтер Софья Михайловна, столкнувшись с ней в коридоре.

Техничка Клара Никодимовна, скандальная женщина предпенсионного возраста с колючими злыми глазами, хмыкнула под нос:
— Кто-то свежеет, когда мужика находит, а кое-кто — когда теряет его...

Люба мысленно показала ей язык и  подумала: «Не годились бы вы мне, Клара Никодимовна, в матери, не смолчала бы!» и быстро закрыла дверь своего кабинета.

Вот уже месяц она чувствовала себя странно. Её постоянно тянуло на солёное: она сама не заметила, как съела все оставшиеся прошлогодние запасы маринованных огурцов и помидоров, и два-три раза в неделю обязательно покупала селёдку. По ночам ей снились странные сны, содержание которых она забывала после пробуждения. В памяти оставались лишь их обрывки: детский смех и алые лепестки роз.

Когда Любаша в очередной раз зашла в магазин за селёдкой, молоденькая продавщица Галка насмешливо оглядела её и фыркнула:
— Что-то частенько вас, Любовь Николаевна, на солёненькое тянет... А не понесли ли вы случаем от кого? Василия вроде давно ветром сдуло... Ой, а не Святой ли дух вдохнул в вас дитятко-то? Вы ж вроде как Мадонна у нас...

Люба моментально покраснела, но промолчала. Стоявшие сзади соседки с интересом оглядели её живот и быстро отвели взгляды.

Галка была одной из бывших любовниц Василия и никогда не упускала возможности уколоть побольнее. Но Люба не держала на неё зла. Выйдя из магазина, она замерла: в голове возник вначале еле уловимый образ бабочки, а следом — одна за другой — проступили строчки, словно отпечатанные на пишущей машинке:

Она была прекрасной бабочкою, хрупкой,
Но жизнь забросила
Без спроса в мясорубку,
В надежде, что останется
Одно лишь имя.
Но выжила она —
Взлетела выше.

Дома Люба поспешно достала двенадцатилистовую ученическую тетрадь в клетку и чернила. Она любила писать именно той перьевой ручкой, которую Тоня подарила ей на окончание техникума. Ручка выглядела достойно: нижняя часть — матово-чёрная, верхняя — цвета холодного серебра, и колпачок ей в тон.

Вдруг перо дрогнуло. Чёрный сгусток сорвался вниз, ложась на бумагу клеймом. Клякса не просто росла — она пульсировала, вытягивая тонкие нити-щупальца. Из бездонной черноты выплыл оскал. Безмолвный хохот ударил Любе в лицо: «Я вижу тебя насквозь! Не строй из себя святошу!»

Звук был таким реальным, что у неё заложило уши. На мгновение Люба оцепенела, но тут же почувствовала знакомый зуд: он начался на запястьях и быстро пополз выше. Следом зачесались пятки.

Дар возвращался.
Любу передёрнуло. Она резко захлопнула тетрадь и спрятала в тумбочку.

Ушла на кухню, почистила картошку. Пока та варилась в маленькой весёлой кастрюльке — голубой, с нарисованной синей радугой и разбросанными по ней цветами, — Люба разделала селёдку, нарезала её аккуратными ломтиками и заправила.

Присела, чтобы отдышаться. И вдруг вспомнила свой последний визит в областную больницу. Она тогда взяла с собой пакет с яблоками и игрушками. Воздух в коридоре был пропитан смирением и надеждой. И взрослые, и дети сидели в очереди, словно приговорённые к высшей мере: они будто бы смирились с участью, но в глубине души надеялись на любое чудо, способное продлить их пребывание на земле. Какие бы испытания ни ждали их впереди, они готовы были, не раздумывая, заплатить эту цену.

Кто-то негромко переговаривался с соседом, но большинство молчали, углубившись в свои мысли.
Оказалось, что и малыши, в чьих телах прогрессировало страшное заболевание — в виде той самой кляксы с щупальцами, — взрослеют рано. У них не по-детски серьёзный и даже трагически обречённый взгляд...

Обычно Люба старалась ни на кого не смотреть, переключая всё внимание на пол. Она уже выучила наизусть, на что похожа каждая трещинка в кафеле.

Но в тот день всё было иначе: она негромко поздоровалась со всеми и улыбнулась. В очереди стояли две женщины среднего возраста, пожилой мужчина и две молодые мамочки с дочками лет трёх-пяти. Люба достала из пакета яблоки и игрушки: двух одинаковых румяных резиновых пупсов. Протянула каждой девочке.

Вначале заулыбались дети, следом — их уставшие матери, а потом улыбка засветилась и на лицах остальных «обречённых», как называла Люба себя и товарищей по несчастью. Улыбался даже медперсонал, проходивший мимо. Казалось, на какой-то миг больница подхватила вирус надежды и доброты.

Люба давно не чувствовала себя настолько счастливой, как тогда.

Наконец дошла её очередь. Она сидела напротив онколога Харитонова Михаила Мироновича. Это был человек с тем особым выражением лица, которое появляется у врачей за годы работы в отделении смертных приговоров: проницательный, но пустой взгляд, за которым скрывалась глухая усталость от чужой боли и привычка к предсказуемым финалам.

— Ну-с, слушаю вас, Любовь Николаевна, — сказал доктор. — Что скажете? Препараты принимаете своевременно? Все ли мои назначения выполняете?
— Да, доктор, — ответила Люба и, теребя в руках носовой платочек, взволнованно спросила:
— Можно вопрос?

Медсестра, сидевшая на противоположном конце стола от доктора, удивлённо приподняла бровь и оторвала  взгляд от бумаг.

Харитонов кивнул. Люба, смущаясь, продолжила:
— Дело в том, что меня  около месяца как тянет на солёное. Я прежде не ела его в таких количествах. Чем это можно объяснить?
— Любовь Николаевна, — резко начал доктор. — Я  вроде русским языком объяснял, что вам в вашем нынешнем состоянии не рекомендуется жить половой жизнью...
— Я и не жила, — сверкнула глазами Люба.

Доктор на мгновение замолчал, взглянул на побледневшую пациентку, и его взгляд вдруг потеплел, колючая броня на мгновение дала трещину
— Ну, тогда другое дело, —мягко начал он, заметив, как она неловко поправляет косынку. — Селёдка и маринады в вашем случае — это не про «интересное положение», а про чистую биохимию.Понимаете, после полугода «химии» ваш организм истощен. Препараты бьют не только по опухоли, они меняют водно-солевой баланс. Организм катастрофически теряет натрий и хлор. Ему просто не из чего строить клеточный обмен, вот он и подаёт сигнал SOS, требуя соли в любом виде.

Доктор чуть подался вперед, понизив голос:

— Плюс ко всему, ваши вкусовые рецепторы сейчас словно под толстым слоем ваты. Обычная еда кажется вам бумагой, картоном, мелом. И только резкий, агрессивный вкус — соль, уксус, пряный маринад — способен пробиться сквозь этот барьер и дать мозгу сигнал, что вы вообще что-то едите. Это не блажь и не чудо. Это попытка вашего тела выжить. Хочется селёдки? Ешьте. Сейчас вам можно всё, что даёт хоть какую-то волю к жизни. — Тут он заговорщически подмигнул ей и негромко добавил:
—  А на соседок не оглядывайтесь — у них своя правда, а у нас с вами — своя, медицинская.
Люба облегчённо вздохнула.  Сегодня ей даже как будто легче было спускаться по лестнице с третьего этажа.

Она вышла на улицу. Её обдало весенней свежестью. Недавно прошёл дождь, и на тротуарах неровными зеркалами блестели лужицы, которые прохожие старательно обходили стороной. Задумавшись, Люба не заметила одну из них и наступила в самую середину. Брызги запачкали не только туфли, но и подол плаща. Она почувствовала, как пятки колготок стремительно промокают. Ойкнула, а потом вдруг засмеялась от неожиданности. Ей бы поторопиться, пойти дальше, но она… замерла, боясь спугнуть стихи. Они прилетели к ней в один миг и не отпускали. Люба старалась запомнить каждую строчку, чтобы дома записать их без помарок:

Ты пройдёшь мимо лужи, боясь замарать свои туфли.
Мне же не страшно смотреть в зеркала,
Где я запугана,
Где некрасива, слаба,
Где уничтожена…
Знаю: не стану терпеть
И не буду сконфужена.
И я себя сохраню,
Как ни была бы простужена.

Через месяц после этого случая Любаша начала посещать церковь. Приходилось ездить рейсовым автобусом в райцентр.

Службы она не выстаивала — приходила к тому времени, когда прихожане уже расходились и никто не мог приставать с лишними расспросами. Люба покупала свечи: ставила за своё здравие, за родных, за упокой нерождённого младенца. Подолгу стояла у икон, всматриваясь в их лики, пытаясь понять, что они хотят сказать лично ей. Особенно полюбилась ей икона Ксении Петербургской. Люба молча рассказывала ей о своей судьбе, а святая, казалось, понимала и сочувствовала. Потом она устало опускалась на скамейку и сидела в оглушительной тишине.

Однажды отец Василий застал её в одиночестве и подошёл:
— Всё ли ладно, дитя моё? Часто вижу тебя, но ты будто избегаешь разговора. Может, я могу чем-то помочь?

Василий… Для Любы это имя вот уже полтора года было олицетворением самого худшего, что есть в мире. Оно пахло болотной тиной, пугало возможностью запачкаться, опуститься на дно и больше не всплыть. Но тёплый душевный голос отца Василия, его умные грустные глаза и аккуратная чёрная борода внушали доверие. В носу защипало. Люба испытующе посмотрела в глаза священнику. Он не отвёл взгляда, и она заговорила.

Батюшка слушал очень внимательно, не перебивая, лишь иногда хмурил брови и перебирал чётки. Когда Люба закончила, он после долгой паузы произнёс:
— Ты заслуживаешь огромного уважения за силу своего духа. Он оказался в разы сильнее всех «Василиев» в твоей жизни. Ты спрашиваешь, где был Господь, как  допустил твои мытарства? А ведь Он всегда был рядом. И точно так же страдал, сжимал кулаки и плакал вместе с тобой…

Люба вышла из церкви и оглянулась. На берёзах набухли крупные почки: они ждали момента, чтобы взорваться новой жизнью. На клумбах уже зацвели гиацинты. Люба глубоко вдохнула весенний воздух и почувствовала себя лёгкой, почти всемогущей. Ей всё было по силам. И строчки сами легли на сердце, завершая долгий путь:

Спасибо, жизнь, за право быть собой,
За звёзды в темноте — они не зеркала,
Они не прятались, они вели в забой,
Где я свою крупицу правды обрела.

Они не наслаждались моей болью,
Они молчали, но всегда были со мною...

Люба улыбнулась. Впереди была весна, картошка в голубой кастрюльке и чистый лист, на котором она больше не побоится поставить кляксу.