Мамино эхо

Мир начался с маминой фразы: «Какая хорошенькая! ». Значит, я — хорошая. Это был первый и главный закон вселенной.

Но архитектор этой вселенной часто отсутствовала. Она растворялась в работе, в делах, в страницах книг и в собственных, недосягаемых для меня, думах. Моя тоска по её теплу была тихим, постоянным фоном детства, как шум дождя за окном. Мне хотелось, чтобы её любовь была больше. Яснее.

Отец в её устах был существом с изъяном: недостаточно сильным, умным, твёрдым. «С ним что-то не так», — понимала я, и это «что-то» не давало мне покоя. Ведь я и его дочь тоже…

А вокруг цвели другие девочки, купаясь в лучах материнского обожания. Я наблюдала за ними с холодком зависти в груди. Почему они? Значит, причина во мне. И ключ прозвучал как приговор: «Ты вся в папину родню». Значит, я тоже «не такая». Недостаточно хорошая для безоговорочной любви.

Тогда я решила стать идеальной. Чтобы заслужить все сто процентов. Но всегда находилась девочка с более правильными чертами или более блестящим умом. Единственное, что поддавалось контролю, — это быть удобной. Тихой. Беспроблемной. Так я и росла — в тени страха расстроить её, с горьким осадком собственного несовершенства и с надеждой, что когда-нибудь я всё же сверкну для неё, как алмаз.

Взрослая жизнь стёрла остроту той детской мечты, но на её месте осталась пустота — тихая, привычная, как собственное дыхание. Пока я не встретила его. В его глазах я узнала ту же пустоту. Мы полюбили друг друга, как умели: неидеально, но отчаянно, стараясь своими сердцами, как заплатками, закрыть зияющие дыры в душах друг друга. Вместе нам было не так одиноко.
Потом пришли дети. И вот он — кто-то, кто нуждается в моей любви абсолютно и без остатка. Я отдавала её щедро, выжимала себя досуха, утоляя их жажду и — на миг — свою собственную. Я была им целым миром.

Но миры рано или поздно обретают независимость. Они выросли, отплыли к своим берегам, и заплатка отвалилась. Пустота вернулась, но теперь я смотрела на неё иными глазами.

Я поняла. Эта пустота — фамильная реликвия. Моя мама носила её в себе, как ношу я. И её любовь ко мне была попыткой прикрыть эту бездну моим существованием. Я была её самой лучшей, самой дорогой заплаткой. Она любила меня, как могла. То есть — как умела закрывать свою рану.

И теперь, когда мои дети выпорхнули из гнезда, а в доме снова воцарилась тишина, я ловлю себя на странном ритуале. Я подхожу к зеркалу в прихожей, тому самому, перед которым она поправляла прическу, уходя «по делам». Я смотрю в свои глаза — её глаза — и медленно, очень чётко говорю своему отражению: «Какая хорошенькая...».

Потом замолкаю и жду. Жду, чтобы услышать эхо, отклик, чтобы щемящая пустота внутри дрогнула и наполнилась наконец этим простым, материнским признанием. Но из глубины зеркала мне отвечает только тишина и её усталый, знакомый до боли взгляд.
И тогда я понимаю самую горькую и самую смешную вещь. Вся моя жизнь — этот бег по кругу в попытке стать идеальной, эта тоска, это выцеживание из себя любви для других — была не поиском её любви.

Это была моя долгая, упрямая попытка научиться говорить эти слова самой себе…